Елена Волкова – Чистые слёзы (страница 4)
В мучительных мыслях прошло бесконечных для меня пятьдесят минут. Это время я ходила, как зверь в клетке, до окна и обратно много-много раз. Приседала на корточки (стульев здесь не было), но сидеть не могла, мне надо было двигаться, и я снова поднималась и ходила, ломая руки от бессилия.
Дверь распахнулась. Ненормальный доктор с горящими глазами, стягивая маску и колпак, остановившись на секунду возле меня, произнёс:
– Теперь ждём! – и умчался в ординаторскую.
Чего ждём? Кого ждём? Неужели ещё не всё? Я ничего не понимала, но спросить боялась.
С медсестрой мы перевезли ещё находящегося под наркозом Женю в палату. Переложили на кровать. Ножка была перебинтована, в лангетке, только в нижней части голени проявлялось кровяное пятно – выделялось место операции. Сидя в полном оцепенении, я ждала, когда очнётся мой сыночек. Тут влетел (да, именно влетел, я не зря употребляю эти слова) доктор и уставшим голосом намного мягче и спокойнее произнёс:
– Так, смотрите за ним, если будет хуже, сразу зовите медсестру. Его сегодня будут ещё капать, делать ему уколы.
Честно вам скажу: я замирала от страха, когда этот человек приближался. Кроме того, мне казалось, что такой странный тип не может быть хорошим врачом. И уточнить, что значит «хуже», я панически боялась. Моя дерзость, решимость и смелость появятся намного позже, а сейчас, хоть и двадцати семи лет, я была такой же ребёнок, как мой четырёхлетний сын, впервые оказавшись в глубоком одиночестве вдалеке от дома и ощущая безысходность своего положения.
Я сидела в своих путаных мыслях, держала тёпленькую ручку Жени, чтобы он случайно не дёрнул её и не вырвал иглу из вены, и смотрела стеклянными глазами в окно. Вдруг кто-то прокричал: «Все на ужин!» Маша (ещё одна мама, которая поступила тоже сегодня утром с четырёхлетним мальчиком Ромой) тихо вышла, пока её сын спал. За ней потянулась девочка лет девяти, которая лежала на койке посредине палаты (два места оставались пустыми). А я смотрела в окно на улицу, где уже зажглись фонари, и провожала завистливым взглядом машины, в которых ехали, как мне казалось, счастливые люди. Страшную обречённость и глубокую тоску я почувствовала в этот момент. Незаметно, так же как вышла, вошла Маша, держа в руках поднос. Одну тарелку со стаканом чая она поставила на своей тумбочке, другую – поднесла к нашей:
– Леночка, тебе надо поесть. Ты, наверное, ничего не ела, – проговорила она почти шёпотом, выставляя тарелку с двумя сырниками и стакан чая на нашу тумбочку.
Я дико посмотрела на неё: «Как можно сейчас думать о еде?» Но тут же почувствовала, что очень хочется пить, и залпом выпила еле тёплый, приторно-сладкий чай. Маша села возле меня и взяла за руку:
– Лена, у тебя должны быть силы. Подумай, как ты нужна сейчас своему сыну. Ты должна есть.
Почувствовав её искреннее участие и сочувствие, я бросилась ей на грудь, беззвучно разрыдавшись, боясь разбудить детей.
Тепло обняв меня и сама еле сдерживая слёзы, она стала гладить меня по спине и успокаивать:
– Успокойся, всё будет хорошо. Нас лечит замечательный врач. Но ты не должна падать духом несмотря ни на что, потому что ты как никто нужна сыну.
Я поверила или мне хотелось верить ей (Маша была намного старше меня – её старшей дочери двадцать один год). Я послушно проглотила эти два слегка кислых сырника, зная, что Женя сегодня есть уже ничего не будет. Меня предупредили, что после наркоза ему давать только одну кипячёную воду. То ли сладкий чай разбудил аппетит, то ли я была голодна, ведь действительно ничего сегодня не ела, но ужин мне показался очень вкусным. Я как-то очнулась после еды. Дети спокойно спали, а мы с Машей сели на пустую кровать, и она шёпотом стала рассказывать свою не менее жуткую историю.
Сколько таких историй я ещё услышу, и все они о том, как люди учились жить в условиях, которые им предоставила судьба. Каждый из нас, оказавшись в непредвиденной ситуации, старался быстрее свернуть с этой дороги – дороги тяжелейших мук, нестерпимой боли, невероятной тоски и горя – полагая, что это временный путь. Мы тогда ещё не понимали, что теперь наша жизнь и пойдёт по этой дороге, с неё уже никогда не свернуть, и, встречаясь с новыми путниками, мы становимся другими, обретая, насколько это возможно, мужество и веру, решимость и надежду. Все эти жизненные истории подтверждали, что я на этом пути не одна. И есть ещё более тяжёлые судьбы, для которых уже ты становишься поддерживающим огнём.
У Ромы была проблема с пищеводом, надо было постоянно контролировать, что и как ест ребёнок. Его тоже сегодня утром прооперировал Красюк С. А. Это была палата с закреплёнными за ним больными. Как объяснила Маша, трубка пищевода, подходя к желудку, должна иметь небольшое расширение. У него же она сильно сужалась. Четырёхлетний мальчик давился пищей, если она была не протёрта, сразу начиналась страшная рвота. Родители не предполагали, что это была болезнь, требующая оперативного вмешательства в строение органа. Не раз они обращались в местную больницу, но всегда поднимался вопрос не как он ест, а что. Мама постоянно наблюдала за питанием и видела: если Рома кушал протёртый суп или кашу, самочувствие было хорошее, но если ребёнок ел твёрдую пищу, а это происходило, когда мамы не было рядом, то реакция организма была незамедлительной. Страшно было подавиться рвотными массами, поэтому старались соблюдать строжайшую диету. Местные врачи, в очередной раз подавив приступ, успокаивали родителей, что организм не воспринимает твёрдую пищу временно. Мол, с возрастом всё пройдёт… Пока ребёнок накануне чуть не задохнулся, его чудом удалось спасти, даже делали искусственное дыхание. И сегодня ночью их на скорой доставили из Мглина. Мальчик сразу попал на операционный стол. Так что Маша тоже ещё отходила от стресса, который испытала за истекшие сутки.
Она добавила, что Сергей Алексеевич – лучший врач отделения. А ведёт он себя немного странно, потому что он детский врач, и его необычный стиль общения как раз странен для нас, взрослых, а дети его очень любят. Я обрадовалась этой обнадёживающей информации. Тут же она мне ответила, почему и нас положили с детьми, ведь в больницу не кладут родителей, если ребёнку исполнилось более трёх лет. Рома был «тяжёлым», его нужно было кормить, строго соблюдать диету, а мой сын нуждался во мне, потому что «неходячий» и требовал особого ухода. С другими же детьми родители находились только в день операции, всё остальное время дети были одни. Существовало негласное правило, что мамочки, которые лежат тут со своими детьми, должны присматривать за другими детками в своей палате. Конечно, об этом даже и не надо было просить. Мы хорошо понимали, как непросто малышам, оставшимся в одиночестве среди чужих людей. Многие мамы (и это было приятно) благодарили нас за внимание, оказанное их детям. Но были и такие, которые полагали, что это наша прямая обязанность – вытирать попки, укрывать по ночам, кормить, проверять температуру, успокаивать их рёв и т. д. Но дети не виноваты, если у них привередливые мамы. Мы совсем не обращали внимания на их снобизм. Немного посудачив с Машей, просто делали свои дела и помогали чужим детям.
– Давай спать, – устало промолвила Маша. – Сегодня был тяжёлый день.
Спросив у медсестры разрешения прилечь на незанятые койки, мы легли на холодные матрасы, накрывшись тонкими покрывалами. Это была та из немногих ночей, когда я спала не с Женей, скрутившись клубочком у его ножек, а на отдельной кровати. И это ещё одно больничное правило: если маму положили с ребёнком, совсем не значит, что она должна спать на отдельной койке. Всё время, проведённое в больнице, мы ложились вместе, если это было возможно. Часто кровати были узкие – детские, и спать тогда приходилось либо на двух стульях, либо на полу. Главное, что я находилась с ним. А удобство, комфорт – эти понятия стали далёкими и ненужными. Важно выздороветь и уехать домой – с этой мечтой засыпали каждый вечер.
Я ещё долго не спала. Потом подхватывалась всю ночь. Женя, просыпаясь, просил пить, «ходил» в пластмассовую бутылочку, выполнявшую функцию мальчишечьего туалета.
Так закончился день 23 декабря 1999 года. Совсем недавно на уроках литературы я знакомила детей с трилогией А. М. Горького «Детство. В людях. Мои университеты». Один из уроков начинала с эпиграфа, в котором звучали слова автора: «На день надо смотреть как на маленькую жизнь», – и сегодня я всем своим нутром ощутила на себе смысл этой фразы. Прокручивая в голове последние события, произошедшие с нами, я поняла, что это был первый день другой жизни, о которой никто никогда не мечтает, но которая может случиться с каждым…
Наступил новый день – 24 декабря. Ровно в шесть часов вошла медсестра, включила свет, сделала уколы Роме и Жене, попросила нас:
– На посту возьмите градусники, померьте температуру всем троим.
Проснулись даже не от света и не от движения в палате, а от Жениного крика во время укола. Накануне у него было взято много анализов из пальца (общий) и из вены, и он почти не плакал. Но как мой сын реагировал на укол, слышали в отделении все. Он не просто кричал, он неистово орал. Мне кажется, если бы мог, он бы просто убежал. Каждый раз я пыталась его убеждать, что это быстро, что это нужно, чтобы быстрее уехать домой. Чего только не обещала, заговаривала! Но всё безрезультатно: это были настоящие истерики – и всё снова повторялось при следующей инъекции. Когда пройдёт время, Красюк предположит, что у Жени случился особый болевой синдром. Он мог вытерпеть всё, но не уколы.