Елена Волкова – Чистые слёзы (страница 3)
– Алевтина Яковлевна, здравствуйте. Это Лена Волкова. У меня Женя заболел. Мы едем в Брянск, в больницу, сказали, скорее всего, на операцию. Больничный откроют там. Алевтина Яковлевна, Саша завтра принесёт тетради с диктантами, нужно оценки выставить и потом уже выводить четвертные. Пожалуйста, попросите Елену Михайловну, пусть она сделает это. Если будут спорные, поставьте в сторону ученика – мой подарочек на Новый год, а я после каникул с ними разберусь.
Вспоминая потом эти волнения об отметках, я корила себя за то, что и в эти минуты не понимала значимости ситуации, в которую мы попали. Если бы я знала тогда, что мой ребёнок, сидящий с мамой в машине, стонущий от боли, ждёт от меня помощи и каждая минута уже была поставлена на счёт его жизни… Разве я думала бы тогда об этих нелепых отметках? Разве я думала бы тогда о чём-то, кроме его жизни?
– Конечно, конечно, Леночка, поезжай и ни о чём не думай, – участливо произнесла Алевтина Яковлевна. – Главное, выздоравливайте.
Саше оставила записку: «Мы поехали в Брянск, вечером мама тебе всё расскажет. Отнеси завтра в школу все тетради, лежащие на шкафу. Бауло в курсе. Целую». Да, мы жили тогда без сотовой связи, и даже проводные телефоны были не у всех. И «загуглить» непонятное слово
Эти два дня у Жени был совсем плохой аппетит. Утром он тоже ничего не ел. Сказками и прибаутками с мамой заставили его съесть бутерброд. Мы и тогда не понимали, что этого делать нельзя, ведь ребёнку предстоит операция. Несмотря на боли, Женя вёл себя как всегда: мы сочиняли истории о животных, якобы встретившихся нам по пути. Лишь к концу дороги Женя задремал.
В начале первого мы приехали в областную детскую больницу. Наш водитель внёс спящего Женю на руках в приёмную палату, положил на кушетку. Я села рядом с сыном, мама – на стуле возле большого окна, и мы стали ждать врача.
Вдруг дверь неожиданно распахнулась и в комнату, как вихрь, ворвался человек в белом халате. Это был высокий, худощавый мужчина лет сорока, с удлинёнными вьющимися волосами и, как мне показалось тогда, очень тонкими и какими-то неприятными чертами лица. Он окатил нас холодным взглядом и стал странно расхаживать по палате, высоко задирая ноги. Повышенным и резким тоном задавал мне вопросы, иногда переходя на крик. Я растерянно отвечала на них и не понимала, в чём виновата, что сделала такого, что этот «гусь» со мной так разговаривает. А первый его вопрос прогремел в нашу сторону:
– Почему поздно приехали?
Я начала объяснять, что мы выехали в десять утра, как только получили направление, но он прервал и нервно крикнул:
– Да я не про сегодня! Вы же говорите, что нога заболела в понедельник, а сегодня четверг – слишком поздно!
Оторопев, я попыталась рассказать, что было за эти дни, но он не дал мне сказать ни слова. Снова заорал:
– Надеюсь, мальчик ничего не ел?
И тут я тоже стала оправдываться, что он час назад съел бутерброд с колбасой.
Человек в белом халате недовольно зыркнул на меня, бросив напоследок фразу:
– Теперь благодаря вам, мамаша, его ещё нужно готовить к операции. Мы упускаем драгоценное время!
Он хлопнул дверью и умчался.
Мы с мамой переглянулись. Что это было? Это врач? Почему он даже не развернул ногу, чтобы осмотреть? Я не знала, что такое «готовить к операции», но поняла одно: во всём виноваты мы. Я совсем не почувствовала участия, какого ждала от доктора. Его неадекватное, как нам показалось тогда, поведение вызвало у меня недоверие к этому человеку. А ведь только он в этой комнате знал, на сколько времени была задержана помощь моему ребёнку. И от этого зависела
Тут же вошла медсестра, стала заполнять историю болезни. Мы при этом немного успокоились. Вошла другая с медицинским чемоданчиком и взяла кровь из пальчика Жени. Он не заплакал.
– Вам нужно на снимок. Пройдите по коридору, а я скоро вернусь с каталкой, и поедем в отделение, – произнесла медсестра, отдав историю болезни в кабинет рентгенолога.
Мы сидели под дверью и ждали, когда нас позовут. В глубоком молчании каждый думал о своём, только Женя прерывал наше растерянное состояние, задавая бесконечные вопросы. Наконец нас позвали. Я внесла Женю на руках и посадила под аппарат, куда показал врач. Придав ножке нужное положение для снимка, он спросил:
– Вы будете выходить?
– Нет, – однозначно ответила я: конечно, боялась, что он нечаянно дёрнет ножкой и снимок (лишнее излучение) придётся повторять.
Я не могла оставить Женю в этом холодном тёмном кабинете, не могла позволить, чтобы он хоть на секунду испытал страх или испуг, потому что меня не было рядом. Это самое меньшее, что я могла сделать для своего сына. Я ни с кем это никогда не обсуждала. Это нужно было мне самой – быть всегда рядом.
– Тогда наденьте фартук, – сказал врач, закрывая дверь.
Надев такой же, как у Жени, тяжёлый клеёнчатый фартук, я держала пяточку. Аппарат щёлкнул. Доктор вышел, чтобы перевернуть ножку и снять в другой проекции. Осторожно взяв Женю на руки (ножка сильно болела, и при каждом прикосновении он вскрикивал) и выйдя в коридор к маме, я увидела её заплаканные глаза.
Заметив приближающуюся медсестру с каталкой, мы начали прощаться. Мама с невероятной нежностью стала прижимать внука, целовать его и что-то шептать ему на ушко. А я в этот момент по-детски разрыдалась. Мне стало страшно, что остаюсь одна. Я вдруг почувствовала себя маленькой, беззащитной девочкой и нуждалась в таких же тёплых маминых объятьях. Я была уверена, если бы это зависело от мамы, она осталась бы с нами. И если бы могла, она бы отвела эту беду, но это было не в её силах. Я слушала и верила её словам:
– Доченька, не плачь, а то Женя будет бояться. Ты должна быть сильной ради него. Здесь хорошие врачи, они ему помогут. Сегодня же позвоню Вере, она сделает всё, что надо, не волнуйся. Главное, не плачь… – Она сдавила меня, обнимая, и я ещё раз выплакалась ей на грудь.
Я не представляю, о чём в ту минуту могла думать моя мама. Но спустя какое-то время поняла, что легче было как раз мне, потому что я была рядом с моим самым дорогим человеком – моей кровинкой, а ей, отдавшей ему столько любви, находящейся на расстоянии, ничего не видящей и не знающей, приходилось лишь глубоко страдать, ожидая известий. Милая, родная мамочка, спасибо тебе за правильные, нужные слова, которые ты всегда находила для меня, хотя сама пребывала в невероятном отчаянии. Спасибо за то, что ты никогда не плакала при мне, придавая мне тем самым уверенность, что всё идёт своим чередом. Я искренно верила только тебе, и твои согревающие глаза и доброе сердце – то, что держало меня на плаву. Ты всегда знала, как и что нужно мне сказать, чтобы я не сломалась. Ты делилась своей силой, отдавала себя всю, но где ты её черпала – не знаю. Мамочка, любимая, спасибо тебе, родная, за то, что ты у нас такая!
В палате было пять коек. Медсестра указала на высокую кровать справа, возле стены. Уже через несколько минут ребёнку ставили капельницу (это и была подготовка к операции – выводились токсины из крови, которые попали к нему с пищей). Глядя на эту ужасающую картину, думала только о том, что судьба несправедлива ко мне и моему ребёнку. Горечь обиды заполняла моё сердце. Я не понимала ещё, что ждёт моего сына, старалась не плакать, держалась, пока он не спал. Но только он впадал в забытьё, я выбегала в коридор и меня охватывали судорожные рыдания. Когда мой мальчик держал меня за руку, я теребила его волосики, усмиряя не только его страх, но и свой. Сердце разрывалось от мучений, которые сын испытывал: он постоянно стонал, вскрикивал, тяжёлое дыхание не давало ему говорить и забирало последние силы. И я уже сама стала ждать эту операцию, надеясь на то, что она принесёт долгожданное освобождение от боли.
Через час медсестра завезла каталку в палату. Я переложила раздетого до трусиков сыночка, она накрыла его лёгкой простынёй, и мы вместе повезли его в операционную, находящуюся в конце длинного коридора. Естественно, я осталась за дверью. В этой части отделения свет почему-то не горел. В окне, находящемся в тупике, метрах в десяти от меня, начинало уже смеркаться. За дверью сначала были слышны голоса, а затем стало тихо, только иногда слышалось лязганье медицинских инструментов. Я погрузилась в пустоту. И, хотя с другой стороны отделения ходили дети, слышны были чьи-то голоса, я ни на что не реагировала. Тогда я знала одну молитву, пробовала читать её: «Отче Наш, иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь: и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим, и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого. Аминь». Так начинала читать много раз, но пробегающие мысли постоянно прерывали её, и я снова погружалась в гулкую пустоту. Я не думала тогда ни о чём: ни о хорошем, ни о плохом. Попыталась представить, что сейчас происходит на операции, ведь в чём она заключалась, мне никто не объяснил. И про болезнь, кстати, тоже. Я оставалась в полном неведении. Понимала только, что, наверное, будут резать ножку.