Елена Цыганкова – Ключ "Эфира" том 2 "Сердце на краю" (страница 6)
Рядом с каждой больницей разбит «сад восстановления» — зона с местными растениями, небольшими водоёмами и уютными местами для прогулок. Пациенты, которым разрешено двигаться, проводят здесь время: гуляют, медитируют, выполняют дыхательные упражнения. Сирианцы верят, что прямой контакт с природой планеты ускоряет выздоровление и помогает восстановить внутренний «резонанс» — гармонию с миром и самим собой.
Михаил метался перед дверью операционной, как загнанный зверь в клетке — нервно, судорожно, снова и снова проходя от стены к стене. Его шаги эхом отдавались в пустом коридоре, а тени от флуоресцентных ламп плясали на полу, словно издеваясь над его беспокойством. Каждый шаг отзывался глухим стуком в груди, а время, казалось, остановилось, растягиваясь в бесконечность.
Харун вернулся с двумя стаканчиками кофе — пар ещё поднимался над кромкой, но запах уже почти выветрился, оставив лишь слабый аромат остывшего напитка. Он остановился напротив, метрах в десяти, и наблюдал, сжимая в руках одноразовые стаканы так, что пальцы побелели. Михаил не находил себе места. Наконец он облокотился спиной о стену и закинул голову назад, уставившись в потолок с его мигающей аварийной лампой. От величия холодного спокойствия ангела, которым он славился, ничего не осталось — только дрожь в руках и прерывистое дыхание, выдающее внутреннюю бурю.
Харун уже решил подойти к нему, но доктор в светло‑голубом халате опередил. Михаил вытянулся во весь рост, инстинктивно расправив плечи, словно готовясь к удару. По лицу врача — осунувшемуся, с тёмными кругами под глазами, с каплями пота на лбу — он понял всё ещё до того, как тот заговорил. В глазах доктора читалась усталость и сочувствие, которое было страшнее любых слов.
— Лицо мы восстановили, — сокрушённо произнёс он, опустив взгляд на свои перепачканные кровью перчатки, — но вот ребёнка спасти не удалось.
Михаил стиснул зубы так сильно, что заныли челюсти. Он не мог поверить в услышанное. Вся его сущность внутри него отказывалась принимать эту реальность, словно душа сопротивлялась самой идее потери. Мир вокруг на мгновение потерял краски, звуки приглушились, а в ушах зазвучал отдалённый гул.
«Как сказать об этом Люциферу? — мысли одна за другой не давали покоя, метались в голове, как испуганные птицы. — Да и когда сказать об этом Люциферу — сейчас или потом? А если он возненавидит меня за то, что не уберег? Что, если он решит, что я мог сделать больше? Что, если…»
Лицо Михаила стало белее полотна. В висках застучало так сильно, что казалось, вот‑вот лопнут сосуды. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони — физическая боль хоть немного отвлекала от душевной, но не могла заглушить её полностью. Перед глазами всплыли образы: смех сестры, её улыбка, тёплые объятия… Всё это теперь могло остаться лишь воспоминанием.
— Мы постараемся, — продолжал врач, нервно теребя в руках повязку, — сделать так, чтобы последствия удара у вашей жены были минимальными.
— Она не жена мне, — с тоской произнёс Михаил, и его голос прозвучал глухо, словно издалека, будто доносился из другого мира.
— Извините… — растерялся врач, на мгновение потеряв самообладание. Его взгляд стал ещё более сочувствующим.
— Она моя сестра.
— Хорошо, я понял вас, — кивнул сириец, стараясь вернуть профессиональное спокойствие. — Постараемся сделать всё возможное. Мы задействуем лучших специалистов. Обещаю, мы сделаем всё, что в наших силах.
Бросив ещё пару фраз для поддержки родственника пострадавшего, врач ушёл быстрым шагом, почти бегом, словно торопясь исправить хоть что‑то, хотя бы начать действовать. Его силуэт исчез за поворотом, оставив после себя лишь запах антисептика и тяжёлую тишину.
Михаил остался один на один со своими мыслями. Тишина давила, а запах антисептика вдруг стал невыносимо резким, проникая в каждую клеточку тела, вызывая тошноту. Он закрыл глаза, пытаясь собраться с силами, но перед внутренним взором снова и снова возникали картины прошлого.
— Михаил… — шагнул Харун к нему осторожно, будто к раненому зверю, стараясь не напугать.
Он не знал, что сейчас ему стоит делать. В такой ситуации парень оказался впервые, и от этого чувствовал себя беспомощным, словно ребёнок, потерявшийся в толпе. Для начала он решил протянуть стакан остывшего кофе — неуклюжий жест, но хоть что‑то. В этом простом действии была попытка выразить поддержку, показать, что он рядом.
Не проронив ни слова, Михаил взял стакан, подошёл к окну, за которым уже занималась серая рассветная заря. Первые лучи рассвета пробивались сквозь тучи, окрашивая небо в бледные оттенки розового и голубого. Он пригубил напиток, почти не чувствуя вкуса, и уставился вдаль, где небо сливалось с горизонтом. В груди что‑то сжималось, душа разрывалась на части, но он держался — держался из последних сил.
— Михаил, — осторожно начал Харун, делая ещё шаг вперёд, — если я тебе нужен…
— Нет! — резко оборвал тот, так резко, что Харун отшатнулся, словно от удара.
Голубые глаза Михаила заблестели, как кусочки льда, выражая красоту и холодность одновременно — маска, за которой он прятал боль, отчаяние, страх. В глубине этих глаз читалась буря эмоций, которую он изо всех сил пытался сдержать.
— Ты мне не нужен. Можешь быть свободен.
Харун только кивнул в ответ, сглотнув ком в горле. Он понимал — это не про него. Это про боль, которую Михаил не может вынести в одиночку, про тяжесть потери, которая давила на плечи.
— Спасибо за помощь, — сухо добавил тот, не оборачиваясь. Его голос дрогнул, но он быстро взял себя в руки.
Всем своим видом Михаил дал понять, что миссия орионца закончена. В его услугах он больше не нуждается. Спина прямая, плечи расправлены — ангел снова надевал доспехи своего величия, пусть и треснувшие, покрывшиеся трещинами от пережитого удара.
Харун хотел выразить протест, но, перехватив молящий взгляд ангела — полный отчаяния и просьбы оставить его в покое, — сдался. В этом взгляде читалась мольба о понимании, о возможности побыть одному, выплакать горе, дать волю эмоциям без свидетелей. Ангел просил его уйти. Парень решил покориться негласному приказу предводителя ангельского легиона, хотя сердце подсказывало остаться, поддержать, разделить боль.
Больше всего на свете сейчас Михаил хотел остаться один. Так он мог выплеснуть все свои эмоции — дать волю гневу, боли, отчаянию, которые копились внутри, словно взрывная волна, готовая разорвать его на части. Он глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться, но в груди всё равно что‑то сжималось, не давая дышать полной грудью. В горле стоял ком, а в глазах защипало. Он сжал стакан в руке так сильно, что тот хрустнул, и осколки пластика впились в ладонь. Но он не почувствовал боли — она была ничто по сравнению с тем, что творилось у него внутри.
Тишина давила, а эмоции продолжали накатывать волнами — но в тот момент, когда Михаил уже был готов сорваться, он почувствовал на себе взгляд.
Разговаривая с Кяро, орионец повернулся, бросив короткий взгляд в сторону Михаила. В тусклом свете больничных ламп его лицо казалось ещё более вытянутым и строгим, а тени подчёркивали резкие черты.
Михаил сел на жёсткую скамейку возле двери операционной — она скрипнула под его весом, нарушив гнетущую тишину коридора. Он закрыл лицо ладонями, оперевшись локтями о свои колени, и глубоко вздохнул, словно пытаясь собраться с силами. Ладони плотно прижимались к лицу, будто могли удержать рвущиеся наружу эмоции.
Время будто остановилось. Михаил сидел ночью неподвижно, застыв в своём безмолвии, — силуэт в полумраке, почти неотличимый от теней на стене. Только вздрагивающие плечи говорили сами за себя, выдавая внутреннюю борьбу: то едва заметная дрожь, то внезапный спазм, заставляющий тело содрогнуться.
Харун поёжился, невольно потёр плечи, словно от внезапного холода. Он сделал несколько нерешительных шагов в сторону друга, замер, потом всё же приблизился на пару метров. Получается, Михаил не так холоден и безразличен, как может показаться на первый взгляд. За этой внешней бронёй скрывалась живая душа — ранимая, измученная, но всё ещё борющаяся.
Взгляд Харуна задержался на сгорбленной фигуре Михаила. В этот момент он отчётливо увидел то, чего раньше не замечал: не величественного ангела, не непреклонного предводителя, а просто человека, раздавленного горем. Спина Михаила была сгорблена, плечи опущены, а руки, сжимающие лицо, слегка дрожали.
«Может, предложить ему ещё кофе?» — мелькнула мысль, но Харун тут же отбросил её. Сейчас это было бы неуместно. Он стоял и молча смотрел, чувствуя, как в груди разрастается сочувствие, смешанное с беспомощностью. Что сказать? Что сделать? Как помочь тому, кто привык быть опорой для других?
Вдалеке послышались шаги — кто‑то шёл по коридору. Михаил едва заметно вздрогнул, но не изменил позы. Харун обернулся на звук, затем снова посмотрел на друга. Тот по‑прежнему сидел неподвижно, словно статуя отчаяния, и только вздрагивающие плечи выдавали бурю эмоций внутри.
Пересилив себя, Харун подошёл ближе. Возможно, сейчас он делает неправильно, не совсем то, что нужно, — только совесть не позволила ему уйти, оставив Михаила одного в этот тяжёлый момент.
Заметив парня боковым зрением, ангел быстро отёр лицо, стараясь скрыть следы слёз. Его плечи чуть дрогнули, а пальцы судорожно сжали край куртки.