Елена Трофимчук – Сколько весит сердце жирафа (страница 2)

Свет от ночника моргает три раза и исчезает без всякого щелчка выключателя.

– Дедушка, ты здесь?

Глава 2

Я не сплю

Минуту назад погасли фонари. Интересно, почему фонари гасят именно в час ночи? В полночь было бы логичнее. Типа карета превращается в тыкву, туфелька – в рваный башмак. Нет, туфелька как раз остаётся. На мокром тротуаре разлеглась тень яблони. Хотя яблоню в ней сейчас вряд ли кто-то узнает – скелет какого-то унылого дерева. Унылого, потому что ночь, и потому что снег уже превращается в слякоть, и солнце последний раз приходило так давно, что ещё чуть-чуть, и мы примем за солнце не очень тёмное облако. Я хотел бы долго думать про фонари, про ночь, про неправильную весну и хрустальные башмаки, но про ерунду больше не думается. Ветки у яблони длинные и костлявые – как руки очень худого человека. Дедушка Витя всю жизнь был худым. Сейчас он тоже худой. Я сижу на подоконнике в дедушкином свитере и уже пять раз ущипнул себя за ногу. Теперь будет синяк. Я не сплю. Дедушка вернулся. Пусть всего на три дня, но по-настоящему.

Дедушкин свитер приятно колется. Свитер мы выбирали для дедушки вместе с мамой. Давным-давно, на монгольском рынке в Аршане – городке в горах с низкими домами и длинными санаториями. Дедушка с бабушкой подарили тогда маме путёвку в санаторий. Чтобы мама пила минеральную воду прямо из ручья и не расстраивалась. А расстраиваться маме было из-за чего – в тот год от нас ушёл папа.

Я открываю окно – не полностью, на проветривание. На улице весной не пахнет, пахнет уставшей зимой. Март вообще не похож на рождение весны, он похож на умирание зимы. Когда мама развелась с папой, бабушка Таня сказала, что теперь начнётся новая жизнь. Но развод на жизнь не похож, он похож на смерть. Ведь смерть – это что? Это когда на одного человека становится меньше – не вообще в мире, а в днях тех, для кого этот человек был частью жизни. Как будто с дороги, по которой ты каждый день ходишь, внезапно сняли кусок асфальта.

Перед тем как уйти насовсем, папа исчезал из дома на день, на два, на неделю, а один раз исчез даже на две. Спортсмены, наверное, как-то так готовятся к марафону. Папа не спортсмен. Он специалист по банковскому обслуживанию. Звучит нормально, но на самом деле у папы самая скучная на свете работа. Нет, самой скучной по какому-то опросу считается работа охранника. Но это смотря что охранять. Охранять жирафов, например, точно не скучно. Но вряд ли жирафам нужны охранники.

Свои исчезновения папа объяснял всякими семинарами и курсами повышения квалификации. Возвращался он после них молчаливым и рассеянным. На вопросы отвечал: «Нормально». Меня это вообще-то не удивляло – в учёбе весёлого мало. А маму удивляло. И расстраивало. Мама стала часто произносить одну и ту же фразу: «Нам надо серьёзно поговорить». «Ты сама себя накручиваешь», – отвечал маме папа. И всё-таки однажды серьёзный разговор состоялся. Алиса в тот вечер уже спала, а я делал вид, что сплю. Папа говорил много и неразборчиво. Мама плакала и всё время спрашивала: «Как ты мог?» Потом хлопнула дверь, и наступила тишина. Не та тишина, которая звенит комарами и гудит контрабасом, а настоящая – без единого звука. Я тогда закрыл глаза и попытался представить, как папа спускается по лестнице, как он выходит из подъезда, как задирает голову и ждёт, чтобы мама помахала ему из окна кухни. Но ничего не представлялось. Папа исчез насовсем. Провалился в кромешную тишину.

– Медведь медведя закатал! – звонко сообщает Алиса и переворачивается на другой бок. Алиса часто говорит во сне. И всё время что-то такое, отчего сразу хочется забраться к ней в сон и посмотреть на этих её медведей.

Из нашей с Алисой жизни папа вроде как не исчез, мы встречаемся каждое воскресенье. Но это уже не тот папа, который жил с нами каждый день. Каждодневный папа пах яблочным ополаскивателем для белья и кожаным ремешком от часов. Он злился, когда у меня не получалось с математикой и когда Алиса задавала ему вопросы типа «что снится осьминогу?». Новый, воскресный папа пахнет вкусным парфюмом и иногда растворимым кофе. Он может целый час заниматься со мной математикой и при этом улыбаться. В прошлое воскресенье папа ответил на все Алисины вопросы. А это:

Бывают ли у обезьян голубые глаза?

Сможет ли наука возродить динозавров?

Почему мы видим только взрослых голубей? Где их птенцы?

Почему круглые вещи блестят ярче, чем некруглые?

И самый сложный: что лучше – знать или догадываться?

Воскресный папа ответил, что лучше знать. А как ответил бы папа каждодневный, мы уже никогда не узнаем. Индусы верят в реинкарнацию – это когда после смерти ты рождаешься опять, но только в виде кого-то другого. Папа после развода переродился в улыбчивого терпеливого мужчину, который брызгается вкусным парфюмом и пьёт по утрам растворимый кофе. Мужчина получился прикольным, но мало похожим на папу.

Мама из-за папы плакала целый год. Да и не только из-за папы. Бабушка Таня говорит, что беда никогда не приходит одна. Тот год как будто принял бабушкино утверждение за теорему и решил во что бы то ни стало её доказать. Алиса постоянно болела. Её медицинская карточка за год превратилась в толстый справочник болезней (я видел такой в школьной библиотеке). Участковый врач – добрая и старенькая Вера Андреевна – не смешно шутила, что ей проще оставаться ночевать у нас, чем каждый день ездить из поликлиники.

Маму уволили с работы. Директору надоели мамины бесконечные больничные, и ей предложили написать заявление по собственному желанию. Как будто мама сама желает уволиться. Мама написала, а потом плакала почти так же сильно, как и из-за папы. «Ты же давно хотела поменять работу», – сказал я, чтобы маму успокоить и потому что это была правда. Мама работала бухгалтером в компании с непонятным названием «АСК». Что делают в компании «АСК», я так и не узнал. Мама говорила – бумажки с места на место перекладывают. На работу мама ходила как на каторгу. Она сама так говорила. И жаловалась ещё, что кофейный аппарат на работе варит самый ужасный в мире кофе. И это при том, что в кофе мама тогда вообще не разбиралась.

Я в тот год провалил экзамены в гимназии, и меня перевели в школу возле дома. В новую школу я не хотел. Не сказать чтобы мне очень нравилось в гимназии, но там всё было привычным. Даже то, что меня там не замечали. У водителей есть термин «слепая зона». Это то, чего не видно в зеркала. Все четыре года в гимназии я находился в слепой зоне, и мне там было хорошо. В новой школе я должен был появиться в статусе новенького, а это то же самое, что встать посреди проспекта в час пик, перегородив движение. Больше всего на свете я хотел назад – в слепую зону. Но это было невозможно, и я злился – на себя, на болеющую Алису, на плачущую маму. В конце концов я заявил, что уеду жить к дедушке Вите. Вот тогда бабушка Таня и придумала отправить дедушку Витю к нам.

Я накрываю Алису одеялом до самых ушей и открываю окно нараспашку. Алиса улыбается своим медведям. Я тоже улыбаюсь Алисиным медведям. Медведи-медведи, как вам живётся там во сне? Наверное, легче, чем нам в непонятной жизни и не прекращающейся зиме.

Конечно, бабушка хотела отправиться к нам сама. Любимое выражение бабушки: хочешь сделать хорошо – сделай сам. Но в это время бабушка была занята. Впрочем, как и в любое другое время. Бабушка Таня живёт в маленьком городке Новые Дороги и работает начальницей ЗАГСа. По пятницам и субботам она объявляет женихов и невест мужьями и жёнами, а в остальные дни выдаёт свидетельства о рождении и о смерти. Алиса всем рассказывает, что это именно бабушка Таня решает, кому в Новых Дорогах родиться, кому умереть, а кому стать мужем и женой. Бабушка переживает чужие рождения, смерти и свадьбы как собственные. Особенно свадьбы. Когда жених и невеста подают заявление, бабушка проводит с ними длинный инструктаж по семейной жизни и выдаёт список литературы, которую надо прочитать до росписи. Список бабушка придумывает сама и всегда вставляет туда что-нибудь неожиданное типа «Властелина колец» («Брак – это тоже длинный, непростой путь»). Для церемонии росписи бабушка сочиняет стихи. Ну как сочиняет – перемешивает уже готовые, зато для каждой пары – свой стих. Самая ужасная трагедия в бабушкиной работе, да и в жизни тоже, – когда расписанная ею пара приходит разводиться. Чужие разводы бабушка тоже переживает как собственные.

На четвёртом этаже в доме напротив гаснет окно. Оно продержалось дольше всех, другие окна погасли ещё раньше фонарей. Дедушка Витя прожил с бабушкой Таней тридцать пять лет. «Только ты, папа, мог столько выдержать», – сказала мама, когда праздновали юбилей свадьбы. Сказала, правда, тихо и когда бабушки не было за столом. Мама говорит, что до собственной семьи бабушке нет никакого дела и что молодожёны ей важнее детей и внуков. Я ничего не имею против бабушки, но, скорее всего, мама права.

Сколько себя помню, все каникулы я проводил с дедушкой Витей. Называлось это, правда, «отправить Тиму к бабушке», но функции бабушки в нашей семье исполнял дедушка. Бабушка Таня уходила на работу рано утром, а возвращалась, когда я уже ложился спать. Дедушка умел делать всё, что полагается делать бабушкам, когда к ним отправляют внуков. Выискивал где-то рецепты и готовил по ним разные вкусности. У дедушки была куча всяких весов и мерных стаканчиков. Когда я предлагал отмерить что-нибудь «на глаз», дедушка говорил, что если хочешь получить что-то конкретное, то и действия надо предпринимать конкретные и точные.