Елена Топильская – Охота на вампиров (страница 41)

Не удовлетворившись весьма приличным арсеналом, дотошные опера изъяли всю одежду, которую смогли найти в квартире, в том числе абсолютно новую рубашку, ну, может, раз надеванную, она еще хранила складки упаковки. Эта рубашка почему-то лежала в корзине с грязным бельем, и оба жильца квартиры от нее дружно открестились. Впоследствии на ней нашли следы продуктов выстрела — это означало, что надевавший ее человек применял огнестрельное оружие.

Оба жильца квартиры были задержаны за хранение оружия. Только через некоторое время, когда следователь собрал необходимые заключения экспертиз, с ними начали работать по убийству. Но оба дружно отрицали свою вину.

Один из них, ранее судимый за вымогательство, говорил, что радиотелефон у него был, но его украли. Только вот незадача: время пропажи телефона он называл неправильное, легко было проверить, что с некоторыми своими знакомыми он разговаривал как раз в тот период, когда, по его словам, телефон уже сперли.

Потом он выдвинул алиби о том, что как раз в день убийства ездил в Новгород, где стоял на административном надзоре после судимости, — отмечаться. Понадобилось около часа для проверки алиби: созвонившись с новгородской милицией, опера установили, что как раз в тот день он позвонил в Новгород, сказал, что заболел и на этой неделе приехать не сможет.

Узнав, что алиби лопнуло, фигурант сказал, что действительно болел и лежал в больнице. Делать нечего, следователь отправился в больницу и получил официальную справку о том, что из больницы злодея выписали за два дня до убийства за нарушение режима.

Так следователь терпеливо, раз за разом, заносил в протокол версии подозреваемого, которые лопались как мыльные пузыри. Может быть, подозреваемый был так спокоен, потому что знал: пули, выстреленные из мелкашки, идентифицировать нельзя, настолько они деформируются при стрельбе.

Но следствие не дремало; в Военно-медицинской академии нашли эксперта, который как раз защищал диссертацию именно на эту тему и разработал методику идентификации безоболочечных пуль.

Пуля, изъятая с места происшествия, была идентифицирована с пистолетом, найденным в квартире фигурантов, более того, на пуле остались характерные следы глушителя, изъятого у них, так как глушитель оказался с дефектом.

Когда вымогателю предъявили заключение экспертизы, он повздыхал и выдвинул версию, что все это оружие он нашел, естественно, после дня убийства, на свалке в мешочке.

Но у следствия в рукаве оставалось еще одно доказательство, намертво привязавшее вымогателя к месту стрельбы: помните, из машины, где обнаружили трупы, следователь изъял куртку, на которой, по всей видимости, сидел убийца? Куртку отправили в Москву, в экспертно-криминалистический центр, где проводят одорологические исследования. И эксперты установили: на куртке — запах вымогателя; именно его, и никого более. Именно он, предложив незадачливым купцам проехать за товаром, заманил их в глухой двор в центре Питера и там застрелил, забрав сумму, на которую можно было купить два ящика водки.

Знакомясь с делом по окончании следствия, этот тип сказал знаменитую фразу, от которой крякнул даже опытный следователь: «Я все понял; теперь буду не стрелять, а топить — меньше следов остается».

Его адвокат, из числа тех, кого именуют «грязными адвокатами», не гнушающийся никакими «средствами защиты», вплоть до шантажа, подкупа и физической ликвидации свидетелей, еще побегал по экспертизам. Мне звонили эксперты и докладывали, что адвокат обращался к ним с вопросом: за какую сумму они напишут заключение, прямо противоположное тому, которое подшито в дело, и скажут, что пуля-то выпущена совсем не из того пистолета? Но бедолага так и не нашел желающего заработать на ложном заключении — доброе имя для экспертов дороже, они только смеялись.

Тем не менее злодей, наверное, уже вышел на свободу, отсидев свой срок. Вряд ли он вышел белоснежным Божьим агнцем, поэтому остается уповать на экспертов — пусть срочно разрабатывают методики доказывания убийств путем утопления.

Хитрости опознания

Любители американского кино не хуже американских копов знают, как за океаном проводится опознание преступника: потерпевший, заботливо опекаемый несколькими здоровенными детективами, сидит в неосвещенном просмотровом зале. А за звуконепроницаемым стеклом выстраиваются в шеренгу опознаваемые, причем за их спинами линейка. Если известен рост преступника — допустим, сто восемьдесят сантиметров, — то у опознающего есть возможность, сверившись с линейкой, определить, у кого же из предъявленных ему красавцев именно такой рост. Команды опознаваемым — повернуться боком, пройтись, поднять руки — подаются через микрофон, установленный в просмотровом зале. Те, кто предъявляется на опознание, опознающего не видят.

Цель всех этих буржуазных извращений такова: создать потерпевшему максимальный психологический комфорт, предоставить ему возможность спокойно, не нервничая, оценить предъявляемых ему людей и сделать свой выбор. И, конечно, такой порядок должен обезопасить потерпевшего или свидетеля.

К сожалению, для российских следователей такая организация опознания остается недостижимой мечтой.

Хотя при помощи топора и такой-то матери, как в старом анекдоте, наши родные следователи и в застойные годы умудрялись в отдельно взятой прокуратуре устраивать подобие просмотрового зала.

В моей практике тоже был случай нетривиального опознания. Патруль по приметам задержал насильника, а опера его раскололи. Опасаясь, что злодей откажется от своего признания, я решила это признание закрепить: устроить так, чтобы не только потерпевшая опознала негодяя, но и он опознал потерпевшую. Только это было двадцать лет назад, и ни о какой роскоши в виде просмотрового зала со свето— и звуконепроницаемым стеклом не могло быть и речи. Вот вам Ленинская комната (в отличие от помещения для опознаний, имевшаяся в каждом отделении милиции), вот два стула для понятых, один для следователя, вот и опознавайте на здоровье. Но предъявление в таких условиях, скажем, злодея на опознание девушке означало, что девушку я ему уже не смогу предъявить: он ее увидит во время собственного опознания, значит, «встречное» опознание будет незаконным.

Поэтому пришлось изобретать такую сложную схему опознания. Для начала я попросила дежурную часть очистить от постояльцев так называемый обезьянник — помещение в дежурке, куда сажают административно задержанных. Мне оно подходило, так как отделялось от дежурки оргстеклом.

«Обезьянник» в интересах следствия очистили. Следующим этапом подготовки к следственному действию было заклеивание оргстекла старой газетой и проковыривание в ней дырочки для глаза.

На время опознания в «обезьянник» мы посадили задержанного злодея, а с ним вместе — понятых. За газетой злодея видно не было, а сам он все видел в дырочку. Перед оргстеклом помещения для административно задержанных поставили потерпевшую девушку и двух ее подружек. Злодей в присутствии понятых посмотрел в дырочку и сказал: вот она, посередине, это на нее я напал.

Первая часть мерлезонского балета завершилась. Теперь можно было в открытую показывать злодея девушке. И эта часть опознания прошла успешно.

Но не всегда удается построить такие сложные декорации, пользуемся тем, что есть под рукой, хотя в некоторых случаях (и даже очень часто) это может изменить ход опознания.

Например, когда я расследовала дело маньяка Иртышова, настоящей болью для всей следственно-оперативной группы стали предъявления маньяка на опознание жертвам его гнусных преступлений — маленьким детям.

Для опознаний мы располагали тесным и узким помещением, где втроем-то было не разойтись. Если посадить «подставных» на стулья у стены, то любой вошедший тут же носом утыкался прямо в сидящих. Мы с операми тринадцатого отдела переквалифицировались в детских психологов, часами уговаривая мальчишек ничего не бояться. Оперативники увещевали их показать на злодея, если ребята его узнают; обещали, что они будут за дверью и, если что, сразу прибегут на помощь… Не то чтобы мы боялись каких-то эксцессов со стороны Иртышова, просто так успокаивали детей, уже в коридоре начинавших плакать и трястись. Я заверяла малолетних опознающих, что во время всего опознания буду держать их за руку, говорила, что они могут не объявлять вслух, что узнали кого-то, достаточно сказать об этом на ухо мне и понятым…

Может быть, детям было бы спокойнее во время опознания находиться рядом с родителями. Но от участия родителей мы отказались после того, как первые две мамы не смогли сохранить самообладание и бросились на Иртышова. Одни оперативники оттаскивали мам, другие прикрывали грудью маньяка: не хватало нам только смертоубийства во время следственных действий…

Мальчишки выслушивали все это очень внимательно, кивали головами, соглашались, дрожащими голосами говорили, что никого не боятся, но, войдя в комнату, где на стульях сидели трое мужчин и среди них злодей, все равно пугались. И либо громко заявляли, что никого не узнали, либо выкрикивали, что злодея тут нет. А выйдя в коридор, бросались к маме или папе и, показывая пальцами на дверь комнаты, откуда только что вышли, захлебывались: «Он там! Там! С краю сидит, справа!»