Елена Топильская – Охота на вампиров (страница 43)

Когда эту преступную группу, совершившую более двадцати квартирных краж, наконец взяли, единственный, кого недоставало, был Витя. Самое смешное, что никто не знал ни его настоящей фамилии, ни тем более адреса (на кражи его всегда забирали со съемных квартир). Витя и Витя, место рождения — Нижний Новгород.

Сначала это дело расследовала милиция, потом обнаружился эпизод преступной деятельности, требующей подследственности прокуратуры, так дело попало ко мне. Первое, что я сделала, прочитав дело, — отправила поручение в РУОП, осуществлявший оперативное сопровождение расследования, об установлении местонахождения Вити Нижегородского. Дело в том, что один из арестованных обмолвился, что незадолго до того, как группировку накрыли, Витя похулиганил возле гостиницы «Октябрьская», в пьяном безобразии гонялся за кем-то с пистолетом и был задержан милицией и вроде даже посажен в «Кресты». Казалось бы, чего проще: посмотреть сведения о поступивших в «Кресты» в нужный период, выбрать из них Викторов, родившихся в Нижнем Новгороде, и предъявить их на опознание тем членам группировки, которые готовы были пойти на некоторое сотрудничество со следствием. Тем более что с некоторых мест происшествия были изъяты вполне приличные следы пальцев, можно было попробовать идентифицировать его и таким образом.

Однако это, похоже, показалось милицейскому следствию непосильной задачей. В дело была вложена справка на тему «не представилось возможным», а на словах мне объяснили, что у РУОПа много гораздо более важных дел, чем копаться в карточках арестованных, так сказать, искать иголку в стоге сена.

Поскольку дело было объемным и трудоемким, в помощь мне была придана дознаватель из ГУВД — опытная и дотошная женщина средних лет. Она-то и сделала то, что оказалось не под силу здоровым мужикам-оперативникам, причем поступила даже проще, чем планировалось поначалу. Она рассчитала, что задержать Витю могли работники милиции трех территориальных отделений плюс, возможно, работники транспортной милиции — это в случае, если он забежал с пистолетом на Московский вокзал.

В одном из отделений обнаружилась запись о задержании некоего Виктора Голубева, уроженца Нижнего Новгорода. Следы действительно привели в «Кресты», так как Голубев был осужден на полгода за хулиганство и ношение огнестрельного оружия. Пока расследовали дело, срок его наказания истек; он был выпущен из «Крестов»… в тот самый день, когда я приняла дело к производству.

Задержали мы его много позже. Вину свою он стойко не признавал, но не потому, что был убежденным «отрицалой», а потому, что ничего не помнил. Когда я заканчивала расследование и собрала всех обвиняемых, чтобы объявить им об этом счастливом событии, как полагается по закону, Витя страшно удивился. «А кто все эти люди?» — спросил он, обводя глазами присутствующих. Я объяснила, что все они проходят по тому же делу, что и Витя. Он переспросил: «Да-а?!» — и стал внимательно вглядываться в подельников, соображая, какие же квартиры он брал с ними. Не дай бог, ему было проговориться и что-то признать, потому что он мог ляпнуть лишнего — вдруг бы те квартиры, про которые он рассказал бы, ограблены были не этими бравыми ребятами, а другой преступной группой. Поэтому Витя счел за благо молчать.

Но и без его признания доказательств было достаточно. Все они были осуждены к серьезным срокам наказания.

Матери-преступницы

Когда-то Владимир Ильич Ленин, по образованию, между прочим, юрист, писал, что «женщина после родов превращается в истерзанный, окровавленный кусок мяса», а поэтому, мол, оправданна более мягкая ответственность матери за убийство своего новорожденного ребенка по сравнению с «обычным» убийством, так как мать в послеродовом состоянии собой не владеет.

Сразу видно, что Ильичу рожать не приходилось. Иначе он не писал бы всяких глупостей про послеродовое состояние. У всякой нормальной женщины, какие бы муки она ни испытывала при родах, сразу просыпается инстинкт материнства, и ни в коем случае нормальная женщина в этих муках не будет винить свое новорожденное дитя.

Но, несмотря на это, до сих пор некоторые юристы носятся с идеей смягчения ответственности матери за убийство своего новорожденного ребенка; и в некоторых уголовных кодексах бывших союзных республик такая смягченная ответственность имела место. Но скольких бы детоубийц я в свое время ни допрашивала, всегда обращала внимание на одно обстоятельство: они все время концентрировались на своих собственных переживаниях: «Я побледнела, я позеленела, ах, я пуповину перерезала обычными ножницами, у меня не будет сепсиса?» А о том, как они после родов убивали собственного ребенка, им вспоминать было скучно.

Сейчас таких преступлений стало меньше. А вот лет пятнадцать-двадцать назад, когда мораль была строга и высока зависимость от общественного мнения, трупы новорожденных младенцев то и дело находились в мусорных бачках или всплывали в речушках. И, как правило, виновных так и не находили.

Тактика расследования таких дел была проста и однообразна. Первым делом проверялись окрестные женщины, стоящие на учете в женских консультациях (тогда с этим было строго); их просили предъявить либо ребенка, либо беременность. Но успеха в расследовании это не приносило, поскольку женщина, планирующая избавиться от ребенка, как правило, не вставала на учет в женскую консультацию.

Кроме того, делался поквартирный обход — у жильцов округи выясняли, не замечал ли кто за женщинами-соседками, что вроде бы они беременны, а потом беременность куда-то делась, и в то же время ребенка нет. Не приезжали ли к кому-нибудь в гости дамы на сносях и т. п. Этот путь тоже был малоперспективен, и расследование постепенно затухало само собой.

Лишь дважды в моей практике удалось установить мамочек-убийц, но и то в одном случае помогло стечение обстоятельств, дело началось со свидетельских показаний.

Молоденькая девушка, учащаяся ПТУ, проживавшая в полной и относительно благополучной семье, оказалась беременной. И как-то умудрилась доходить до девяти месяцев, не ставя об этом в известность своих родных. Когда я потом спрашивала маму, как же она проморгала дочкину беременность, та простодушно отвечала, что ее девочка всегда носила широкие юбки…

И вот в один прекрасный день, поняв, что у нее начинаются схватки, наша фигурантка проводила родителей на работу, а брата в училище, залезла в ванну и без посторонней помощи успешно родила крепенького и здоровенького малыша. Но, поскольку считала, что родители не поняли бы ее, предъяви она им после напряженного трудового дня невесть откуда взявшегося внука, а про отца ребенка история вообще умалчивала, она деловито задушила его в ванне. А труп спрятала в тумбочке под телевизором.

После такого приключения этот «истерзанный и окровавленный кусок мяса» довольно спокойно пошел гулять с подругой. А вечером, дождавшись, когда ее родные уснут, несостоявшаяся мамочка вытащила трупик из укрытия, вынесла во двор и закопала. А поскольку у нее после родов поднялась температура, она в тот же день еще успела сбегать в поликлинику, чтобы взять справку для училища. И знаете, какой диагноз ей там поставили? «Двухмесячная беременность».

Но в силу юного возраста держать такое в себе ей оказалось не под силу, пришлось поделиться с подружкой, которой она даже показала место захоронения ребеночка. Нервы у подружки оказались не такие крепкие, подружка все рассказала маме, а уж та потащила дочь в милицию. Вот так и раскрылось это преступление.

А вот со вторым делом пришлось повозиться.

Трупик новорожденного младенца был обнаружен в морозную зимнюю ночь на помойке. В пакете вместе с трупиком нашлись: окровавленная простыня и окровавленные тряпки, похожие на женский халат. Это было уже кое-что.

Все эти залитые кровью вещдоки оперативники притащили ко мне в прокуратуру. Первоочередной задачей было высушить их. Но специальных помещений для обработки вещдоков в прокуратуре не предусмотрено. Поэтому мне пришлось взять ключи от пустующего кабинета, протянуть вдоль него веревки и развесить эти кровавые тряпки. Как они жутко воняли на следующий день — не передать. Сотрудники готовы были задушить меня, а помощница прокурора, занимавшая соседний с пустующим кабинет, неделю со мной не разговаривала.

Когда тряпки высохли, я осмотрела их, зафиксировала характер кровавых следов, отвезла на экспертизу для определения группы крови, а потом пришла к выводу, что их надо изучить более детально. Пока что эти предметы представляли собой скукоженные и затвердевшие от высохшей крови бесформенные лоскуты, поэтому было принято решение их постирать. Оперативник, работавший со мной по этому глухому убийству, пользуясь своим мужским обаянием, договорился в местной прачечной, и ему там за улыбку простирнули наши жуткие находки. И не только простирнули, но даже отгладили.

Из простыни мы многого не вытянули, а вот халат определенный интерес представлял. Для начала я стала искать на нем фабричные бирки, обычно застрачиваемые в шов, с указанием артикула, места производства и других полезных вещей. И таковых бирочек я на нем не обнаружила. И это натолкнуло меня на мысль, что халат самодельный. Но сшит он был уж больно профессионально, ни одной кривой строчки. Посему мы с опером взяли ноги в руки, халат под мышку и поехали на швейную фабрику, к товароведу.