Елена Топильская – Дверь в зеркало (страница 9)
– Сам закончишь или передать кому? – добродушно спросил он. Я же у него ходил в любимчиках, потому что тихо свои хозяйственные дела сдавал в срок, не допускал липовых приостановлений, которыми баловались другие следаки, заваленные убоями и половыми преступлениями. Со мной вообще было мало хлопот, а если бы я еще не налетал по нетрезвости на дисциплинарные взыскания, то, по меркам района, был бы лучшим следователем всех времен и народов.
Я не успел ответить, а шеф – написать резолюцию: у него на столе зазвонил телефон, из РУВД сообщили, что ночью в камере изолятора временного содержания покончил с собой подозреваемый Лиховцев. Разорвал на полоски шелковую рубашку, сделал петлю и удавился.
Испания, Коста Дорада, июль 2002 года
Тесная и без того улочка сужалась к горизонту. Я уже пожалел, что сунулся сюда. Идеальное место, чтобы стукнуть меня по голове и забыть навсегда, ни одна ставня тут не шелохнется до конца сиесты. Если бросить меня на этой улице с черепно-мозговой травмой, никто никогда не свяжет неустановленный труп из испанского города Таррагоны с российским следователем Ивановым (черт, я даже забыл, что я бывший следователь), поскольку документы мои остались в сумке в камере хранения. И я сгнию в местном морге, а матери некуда будет принести траурный веночек. Потому что Жигулев, заславший меня сюда, будет молчать, как рыба.
Голову припекало, урчало в желудке, и я понял, что если не выпью чего-нибудь холодненького, то паду прямо на каменные плиты мостовой сам по себе, безо всякого вмешательства злоумышленников. И – о, чудо! – справа от себя я увидел приоткрытую дверь какого-то питейного заведения. Толкнул ее и зашел.
В длинном, вытянутом, как кишка, помещении было пусто и темно. За столиком у самого входа сидел хозяин, пожилой усатый испанец в клетчатой рубашке; потягивал пиво и читал газету. Подняв на меня голову, он тихо выругался (конечно, я ни слова не понял, но по интонации было нетрудно догадаться, что он проклинает себя за то, что не запер дверь). Тем не менее он сложил газету, поднялся со стула и что-то спросил по-испански.
Глядя на его запотевший стакан с пивом, я сглотнул слюну, но помня про экономию, мужественно вымолвил:
– Кола. Айс, плиз.
Хозяин кивнул, открыл холодильник, достал ледяную бутылочку колы, из-под стойки достал стакан, бросил туда два кусочка льда и поставил передо мной на стойку, подняв указательный палец – «один евро».
Я положил на стойку монету в евро, взял стакан, сел за соседний столик, второй от входа – в этой кишке столики стояли вдоль стены, – сделал большой глоток и зажмурился от блаженства. Привалился к стене и расслабился. Ведь не убьют же меня на глазах у этого честного испанца, тем более что выглядел он, как положительный герой вестерна. Не верилось, что он способен на что-то плохое. Если что, мы с ним вдвоем, плечом к плечу, будем отбиваться от мафии.
Просидел я так с закрытыми глазами довольно долго. В баре было тихо, только хозяин изредка еле слышно шелестел газетными страницами. Господи Боже ты мой, как бы я хотел сидеть и сидеть в этом баре, отпивать по глоточку ледяную колу и не думать о том, как мне обойти преследователей и устроить встречу с человеком, который просил помощи у детективного агентства Жигулева. Устроить так, чтобы никто не сел нам на хвост и не засек факт нашего общения. Раз уж Жигулев струхнул настолько, что опасается говорить по телефону о задании, которое мне дал…
Вот странно – я никогда не мечтал о работе опера, не хотел бегать с пистолетом, отправлять в нокдаун негодяев. Пределом моих желаний было тихое сидение в кабинете за бумажками. И теперь мне приходится вспоминать все, что я знаю об оперативных хитростях, а главное – применять все это на практике. Чур меня, чур…
Внезапно что-то будто толкнуло меня. Я открыл глаза и уперся взглядом в чужое темное лицо, прижавшееся к оконному стеклу с той стороны. Это был он, мой таинственный преследователь, исчезнувший неведомо куда с пустынной улицы. Все-таки он нашел меня, выследил. Ну да, это было несложно, он же видел, что я пошел вслед за ним по улице. Обратно на площадь я не вернулся, значит, мог застрять только здесь, в единственном, по недосмотру хозяина, открытом заведении. Заметив, что я открыл глаза, соглядатай исчез. Он опять испарился, словно провалившись сквозь землю.
Я даже потряс головой – а может, мне показалось? Тем более, что улица стала потихоньку наполняться народом. Вот и в бар зашли какие-то туристы, хозяин спрятал сложенную газету и встал за стойку. Надо понимать так, что сиеста кончилась; я выцедил из стакана остатки колы, разбавленные растаявшим льдом, и вышел на улицу. Пора было идти покупать билеты на корриду. Удаляясь от своего, такого своевременного, пристанища, я оглянулся и посмотрел на вывеску: бар «Торо». Торо – это ведь бык по-испански? Что ж, логично, барчик этот – наверное, самый ближайший к месту проведения корриды. Надо запомнить.
Подойдя к Плаза де Торос Монументаль, я удивился: откуда взялось столько народу? Вокруг всей арены клубилось невероятное количество местных жителей. Конечно, может быть, среди них попадались и туристы, но местное население явно преобладало. Все желающие попасть на корриду оживленно переговаривались, ударяли по рукам, группировались в кучки. Тут явно действовал тотализатор, принимались ставки. И отовсюду звучало повторяемое на все лады имя Хуана Марина; похоже было, что он сегодня герой, и ставки на него – самые высокие.
Я пристроился в хвост довольно внушительной очереди в кассу. Стоящие вокруг меня тоже постоянно поминали Хуана Марина. Я услышал обрывки русской речи, стал всматриваться в очередь, пытаясь вычислить соотечественников; и нашел: двое мужчин, довольно обычно одетых, без этого новорусского выпендрежа, в джинсах и маечках, обсуждали предстоящую корриду. Они негромко, со знанием дела перемывали косточки сегодняшним тореро, упомянув, что вообще-то арена Таррагоны – не очень престижная, на ней в основном выступают новички, нераскрученные тореадоры, это вам не Барселона и не Мадрид. Но в то же время престижные, парадные арены в столице и в Барсе скучны и прилизанны, высидеть там все отделения корриды невозможно, поскольку известные тореадоры зачастую просто отбывают номер, работают без огонька. А вот здесь стараются добиться известности ребята, у которых еще глаз горит, которые выкладываются на сто двадцать процентов и для которых выступить на этой захолустной арене – большая удача.
Так, отметил я про себя, значит, Хуан Марин – молодой, нераскрученный тореадор, но в народе уже популярный. И тут же мужики хорошо о нем отозвались, причем один почему-то назвал его Женей.
Потом они поговорили про планы привезти корриду в Москву, так и не состоявшиеся, потому что церковь воспротивилась нехристианской забаве, хотя привезти планировали не испанскую, а португальскую корриду, где быков не убивают. Чувствовалось, что мужики – большие специалисты в этой области, которые не просто притащились поглазеть на испанскую экзотику, раз уж они тут на курорте отдыхают, а ценители, знающие по именам тореадоров.
Я пробился поближе к ним и подслушал, какие места они берут. Из их беседы я почерпнул, чем объясняется разница в цене на билеты. Оказывается, «Sol» – это места на солнце, а сторона «Sombra» расположена в тени. Поскольку арена открытая, это немаловажно – попробуй-ка посиди три часа на палящем солнце. Правда, мужики совещались, не сэкономить ли им сегодня, взяв билеты на солнечную сторону.
– Солнце через два часа уйдет, – сказал один из них, – да и в дымке оно сегодня. Двадцать евро сэкономим, а?
– Давай, – согласился второй.
Вслед за ними я протянул в окошечко кассы свои сорок евро, взял билет на солнечную сторону, на самый дорогой ряд, который назывался «Barrera», и пошел к распахнувшимся тяжелым воротам Плаза де Торос, стараясь не терять из виду своих соотечественников. От волнения меня немножко потряхивало, я побаивался того, что мне придется стать свидетелем жестокого зрелища, кровавой расправы над быками, а может, и над людьми, потому что во время корриды всякое возможно.
Вокруг меня уже клубилась шумная испанская толпа, прорываясь на трибуны. И я с удивлением заметил, что в толпе не только мужчины; нет, мимо меня с достоинством проходили и юные красотки в символических шортиках, и какие-то совершенно карнавальные испанские матроны в многоярусных цветастых юбках, с кружевными накладками в волосах, с огромными серьгами-кольцами. Проковыляла даже синьора лет эдак восьмидесяти-девяноста, разодетая по старинной моде, она опиралась на палку и держала за руку крошечную девчушку в такой же цветастой юбке. Впрочем, многие были с детьми. Похоже было, что коррида тут является местным развлечением, непременным элементом быта, на нее стекались старые и малые, – это как клуб в сельской глубинке, только вместо любимых народом кинофильмов зрителям по субботам показывают настоящую кровь и смерть.
Пробравшись к своему месту, я убедился в том, что мой план по установлению контакта с Хуаном Марином вполне осуществим, главное – правильно этого Хуана идентифицировать. И еще – постараться все сделать так, чтобы соглядатаи не уловили нашего контакта. Написав на своем билете несколько слов, я зажал записку в потном кулаке и принялся осматриваться.