Елена Топильская – Дверь в зеркало (страница 10)

Россия, Санкт-Петербург, 1993 год

Честно говоря, я обалдел от известия о самоубийстве Лиховцева. Неужели он это сделал из-за того, что ему грозил арест и срок? А я ведь обещал оставить его на свободе, если он признается. Вернувшись к себе в кабинет, я мучительно вспоминал все подробности нашей беседы и все больше убеждался в том, что не срока и не ареста он боялся больше всего. И не во мне было дело. Когда я разговаривал с ним в отделе БХСС, он уже все для себя решил.

Я вспоминал, как он просил разрешения написать письмо жене, но не смог, – видно, не нашел слов. Интересно, передал ли он что-нибудь ей с адвокатом? Эта мысль не давала мне покоя, и я, обзвонив нескольких знакомцев, с большим трудом разыскал телефон консультации, в которой трудился адвокат Васнецов, – у меня ведь не осталось от него ни ордера с реквизитами консультации, ни визитки.

Выяснилось, что Васнецов был членом вновь образованной Международной коллегии адвокатов, куда потихоньку стекались отставные прокурорско-милицейские кадры. Злые языки утверждали, что все эти кадры были в свое время выпихнуты из милицейских и прокурорских структур по порочащим основаниям, чтоб только не сажать их, но я по опыту знал, что среди «международников» попадались и нормальные адвокаты, и откровенные ублюдки, как, впрочем, и среди членов других коллегий.

К вечеру я дозвонился до Васнецова. Голос у него был уставший.

– Ты уже знаешь? – спросил я.

– Ты про администратора? – уточнил Васнецов. – Все, мы эту тему проехали.

Я почувствовал неловкость.

– А как ты думаешь, из-за чего это он?

– Я же сказал тебе вчера, – устало пояснил Васнецов, – Денис Иванович шутить не любит.

– Но не вешаться же из-за того, что Денис Иванович шутить не любит! – заорал я в трубку.

– А что ему еще оставалось? С волчьим билетом потом по шашлычным мыкаться? В приличное место его бы уже не взяли.

– Послушай, Игорь, но свет же клином не сошелся на «Тузе пик». Люди и в шашлычных работают…

– Миха, тебе чего надо? – удивился Васнецов. – Нашего клиента уже не вернешь. У тебя есть предложения к Денису Ивановичу?

– Нет, – сказал я и повесил трубку.

А на следующий день меня вызвал шеф и спросил, почему я дело еще не прекратил по «Тузу пик».

– Александр Михалыч, – я удивился, – за смертью обвиняемого я дело в отношении него прекращу, жду экспертизу трупа. А остальные-то живы!

– Кто это остальные? – недовольно спросил прокурор.

– Ну как… Официант этот, Родионов, и кассирша. У них-то составы в полный рост.

Шеф немного подумал над моими словами.

– Правильно, но составы-то не наши, – наконец заметил он. – Взятка была прокурорской подследственностью, но Лиховцев-то умер. Остался обман потребителей и хищение, а это все милицейские статьи. Дождись заключения из морга и готовь постановление о передаче по подследственности, в РУВД.

– Да ладно, – я махнул рукой, – сам закончу. Там ерунда-то осталась – обвинение предъявить и в суд направить.

Реакция шефа меня поразила: вместо того, чтобы порадоваться моему служебному рвению, – я ж все-таки намеревался дело в суд отправить, улучшив тем самым показатели свои и районной прокуратуры, – он хлопнул ладонью по столу.

– Я сказал – в РУВД, значит, в РУВД!

И вот тут я уперся.

– Почему это я должен передавать дело? Я его закончу. Составы преступления там налицо и доказаны нормально.

– Дело мне на стол, – сухо распорядился шеф.

– Не-а, – сказал я и вышел.

Это был первый случай, когда я так открыто, по-хамски, не подчинился прокурору. Вернувшись к себе в кабинет, я по телефону вызвал на завтра официанта Родионова и кассиршу, предупредив их, что буду предъявлять обвинение, поэтому лучше им прийти с адвокатом. А сам засел за свою старенькую пишущую машинку, такую старенькую, что мастера отказывались ее ремонтировать, когда западали буквы, и с бешеной скоростью отстучал два постановления о привлечении в качестве обвиняемых. Шеф меня в тот день больше не трогал, что окончательно убедило меня в своей правоте.

А вот назавтра, когда я складывал в кучу бумаги на столе, приводя кабинет в относительный порядок перед приходом обвиняемых, прокурор заглянул ко мне в плаще и с портфелем.

– Быстро собирайся, нас в мэрию вызывают.

– Зачем?

– Ты что, совсем дурак? – как-то необидно спросил прокурор. – Дело это, по ресторану, возьми.

– Да я обвиняемых вызвал, с адвокатами, – безнадежно сказал я, понимая, что никакого предъявления обвинений не будет.

– Давай быстро, – шеф будто бы не обратил внимания на мои слова, – жду тебя в машине.

Он вышел, а я покидал в папку неподшитые бумаги, повесил на дверь записку с извинениями и заторопился вслед за ним.

В мэрии я даже не обратил внимания, к кому мы идем. Шеф, после того как мы миновали строгую охрану, уверенно вел меня по коридорам Смольного, а я по пути переживал, что забыл почистить башмаки, и так этим увлекся, что брось меня шеф тут, на толстой ковровой дорожке, пути обратно я бы уже не нашел.

Наконец шеф, а за ним я робко вошли в какой-то кабинет, с трудом открыв массивную дверь, при этом я совершенно не обратил внимания, что на этой двери написано. За столом сидела пожилая женщина в очках, неброскими импортными одеждами и тонким запахом духов неуловимо похожая на виноватую кассиршу из «Туза пик». Она поднялась нам навстречу.

– Вы из прокуратуры? Сейчас я доложу.

Она скрылась за дверью, ведущей в смежное помещение, и тут же вернулась в приемную.

– Проходите.

Мы прошли. Я был просто подавлен обстановкой, несмотря на то что никто еще на меня не наезжал. Но сама эта атмосфера власти, в кабинеты которой прокурор входит на полусогнутых, подействовала на меня угнетающе, и я, не успев дойти до стола хозяина кабинета, триста раз раскаялся, что полез в бутылку.

Меня охватил такой мандраж, что, находясь лицом к лицу с человеком, сидевшим за столом, я не смог бы потом рассказать, как он выглядит.

Мы с шефом присели к столу по приглашению хозяина кабинета, тот вроде бы даже нам улыбнулся.

– Ну что у вас там происходит, Александр Михайлович? – обратился он к прокурору. – Мафию разоблачили? В общественном питании?

– Прискорбный случай, – забормотал шеф, – мы понимаем, что виноваты…

Я удивился – чего это он оправдывается, но потом сообразил, что шеф имеет в виду самоубийство подозреваемого в камере изолятора временного содержания. Это по понятным причинам рассматривалось как ЧП, одно время по фактам смерти фигурантов даже возбуждали уголовные дела и тщательно расследовали, не довел ли следователь своего подследственного до самоубийства.

– Да уж, – весело подтвердил хозяин кабинета, – чего хорошего. Что, этот ваш следопыт такой страшный?

Он обратил свой начальственный взор на меня. Шеф больно пихнул меня локтем в бок. Я не понял, чего от меня требуется: встать, начать докладывать дело, принести свои извинения или просто прекратить улыбаться, так как я чувствовал, что на рожу мне приклеилась идиотская улыбка, больше похожая на гримасу. Высокое начальство вполне могло счесть это издевательством. Только зря я напрягся, от меня никаких действий не ожидалось; спасибо, что взглядом удостоили.

– Что делать-то думаете? – спросил большой начальник. Естественно, не меня спросил, а прокурора.

– А что тут делать? Проведем служебное расследование по факту самоубийства задержанного, – четко отрапортовал шеф, – дело по якобы имевшим место нарушениям в ресторане прекратим.

Хозяин кабинета удовлетворенно кивнул головой и спросил:

– Ну что, Денис Иванович, поверим на слово представителям правоохранительных органов?

Я повертел головой в поисках Дениса Ивановича, потому что сначала элементарно не понял, к кому человек обращается. Хозяин кабинета посмотрел в угол за наши спины, и вдруг оттуда раздался голос:

– Людям надо верить.

Мы с шефом синхронно повернулись на голос. В углу кабинета сидел, нога на ногу, непринужденно откинувшись на стуле, шикарный господин в сером костюме с искрой. Я был так поражен тем, что в кабинете вдруг оказался еще один человек, что во мне от шока включилось адекватное восприятие действительности, и его-то уж я рассмотрел досконально. Конечно, это был сам Крутов – Барбаросса. Акценты были расставлены куда как ясно. Мы – прокурор и следователь из органа, осуществляющего высший надзор за законностью в стране, – были тут пешками, пылью на ковре, а Барбаросса – еще большим хозяином, чем сам хозяин. Это ведь он приказал чиновнику вызвать нас и уладить вопрос, и чиновник подчинился, вызвал и провел с нами воспитательную работу, а Барбаросса при этом сидел в первом ряду партера, расслабившись, откинув полы пиджака. А прокурор района жался на краешке стула, вцепившись в свой потертый портфель. Про меня уж и говорить нечего…

– Ну что ж, – сказал человек за столом, и мы с прокурором поняли это однозначно. Шеф встал, причем как сидел скрючившись, так и встав, оказался в согбенной позе, чего я за ним раньше никогда не замечал. Вслед за ним встал и я, и мы тихо направились к двери.

– Михаил Геннадьевич, – вдруг окликнул меня голос Барбароссы.

Я обернулся. Крутов уже покинул свой первый ряд партера и стоял возле стола хозяина кабинета. Оказалось, что он очень высокого роста. Костюмчик на нем сидел как влитой, и я поймал себя на мысли, что бабы от него наверняка мрут как мухи. Занятый оценкой его внешности, я сразу даже не сообразил, что он откуда-то знает имя-отчество рядового следака из райпрокуратуры, с которым он расправился одним мизинцем, без всяких видимых усилий.