Елена Топильская – Дверь в зеркало (страница 11)

– А вы хотели дело в суд направить? – спросил он меня вполне добродушно.

– Хотел, – ответил я. Шеф опять больно пихнул меня локтем в бок.

– А зачем? – поинтересовался Барбаросса.

Я не нашел ничего лучшего, чем промямлить что-то про борьбу с преступностью, и Барбаросса улыбнулся. Он развернулся ко мне, держа руки в карманах, и меня ослепил его потрясающий галстук. Вместо дельных мыслей мне почему-то пришло в голову, что у меня никогда не будет такого галстука; да и с чем мне его носить? К такому галстуку положен совсем другой костюм, чем те, в которых я обречен ходить до старости. И совсем другой образ жизни.

– Михаил Геннадьевич, – сказал мне Барбаросса, – суд не должен бороться с преступностью. Задача суда – отправлять правосудие.

Я кивнул, и прокурор потянул меня за рукав.

В приемной пожилая секретарша отметила нам пропуска, и мы побрели обратно, цепляясь ногами за толстые складки ковровой дорожки.

– Фу-у, пронесло, – поделился со мной шеф, потихоньку распрямляясь.

Я кивнул.

– Только этого нам не хватало, – продолжал он светскую беседу. – Сейчас в район приедем, дельце быстро прекратишь, и в архив.

Он вытер потную лысину. Я опять кивнул.

– Да что ты головой все трясешь, как попка?! – вдруг рассердился шеф. У меня хватило ума понять, что не на меня он сердится, а на себя, а вернее, на то, что ему пришлось в моем присутствии стоять согнувшись перед шишкой из Смольного; а ведь он все-таки мой начальник. А я, как попка, снова кивнул.

Из Смольного мы вышли, не проронив больше ни слова. Сели в машину, доехали до прокуратуры, молча поднялись по лестнице. Шеф, не глядя на меня, деловым шагом прошел к себе в приемную, а я сорвал с двери записку с просьбой к вызванным подождать и стал угрюмо ковыряться ключом в замочной скважине. Сзади кто-то кашлянул. Обернувшись, я увидел сидевших на скамейке в коридоре, плечом к плечу, кассиршу и официанта из «Туза пик».

Чем объяснить свои дальнейшие действия, я не знаю. Я по натуре не борец, не комиссар Каттани, и никогда не собирался, подобно легендарному следователю Генпрокуратуры, моему однофамильцу Николаю Вениаминовичу Иванову, объявлять войну существующему режиму. Я вообще как-то не задумывался над существующим режимом; ну, существует он, и ладно. Меня совершенно не трогали политические страсти, я даже не вполне разобрался в своем отношении к ГКЧП, кто там был прав, кто виноват… Мне они все были как-то малосимпатичны и далеки.

Так вот, зачем я все это сделал, я не мог даже себе объяснить, не то что другим. Я пригласил в кабинет сначала официанта, поинтересовался, нужен ли ему адвокат, и услышав отрицательный ответ, сунул ему в рожу постановление о привлечении в качестве обвиняемого. Тот прочитал документ, без звука расписался где положено, я быстро настрочил протокол допроса обвиняемого и предложил ему подождать в коридоре. Он покорно вышел, а я позвал кассиршу. Сегодня она не плакала и не ломала руки. Их наверняка заверили, что все будет тип-топ, волноваться не о чем, и они расценили предъявление обвинения как обычную бюрократическую формальность, без которой нельзя прекратить дело.

Предъявив обвинение кассирше, я быстренько начирикал в протоколе, что она, как и официант, не признает себя виновным, потом переписал в бланк ахинею из ее первоначального допроса – о том, как деньги непонятным путем, сквозь запоры и печати, просочились на волю и запрыгнули в карман оперуполномоченного БХСС. Дал ей эту ахинею подписать, выставил в коридор, в безумном темпе подшил бумажки в корочку, настрочил опись документов и позвал их обоих знакомиться с материалами дела.

У них и в этот момент не шевельнулась даже тень подозрения в том, что что-то идет не по плану. Они без интереса пролистали дело, я дал им расписаться в протоколах ознакомления, и они вышли, не поколебавшись в уверенности, что высшие силы все уже решили.

А я, подхваченный каким-то бесовским вдохновением, на одном дыхании навалял рапорт на имя прокурора города о том, что мне дано непосредственным начальником устное указание прекратить уголовное дело, с чем я не согласен, считаю, что дело подлежит направлению в суд, и прошу утвердить обвинительное заключение.

На составление обвинительного заключения у меня ушло рекордно короткое время. К обеду я уже был в городской прокуратуре, и растолкав страждущих с отсрочками, прорвался к заму прокурора города.

Он прочитал мой рапорт и серьезно спросил:

– Другого пути нет?

Я помотал головой. Если бы он потребовал обоснований, я бы встал и ушел. Душевных сил на то, чтобы что-то объяснять, у меня уже не осталось. Но он спросил только:

– А доследа не будет?

Я с честным видом пожал плечами. На самом деле дослед был обеспечен на сто процентов. Стоит кассирше сказать, что деньги из кассы взял администратор на время, воспользовавшись своей властью, и пообещал вернуть, – и ее состав преступления рассыпается в прах, никакого хищения при таком раскладе у нее не будет. Официант к моменту суда тоже может придумать какую-нибудь хитрую версию.

Зампрокурора открыл обвинительное заключение и, прицелившись ручкой, уточнил:

– Ну что, утверждаем?

Я кивнул, и он поставил на первом листе обвиниловки размашистую подпись. Забрав дело, я ушел, даже не сказав «спасибо». По указанию заместителя городского прокурора я сдал дело, для отправки в суд, в канцелярию прокуратуры города.

Вернувшись в район, я обнаружил, что никто меня не искал.

Дело, конечно, сразу вернули из суда на доследование. Никто даже версий никаких хитрых не придумывал, придрались к какой-то ерунде и заслали назад. Я об этом узнал от нашей секретарши; а шеф, который по каждому доследу, как и положено, устраивал разбор полетов с криками-воплями, даже не вызвал меня и не погрозил пальцем. Он расписал дело нашему аксакалу, Жоре Мокину, который работал в прокуратуре сто пятьдесят лет, при всех режимах, пил как лошадь, но выгнать его было невозможно, поскольку он был непревзойденным специалистом, и самые тухлые дела выходили из-под его рук как конфетки. Вот только на почве хронического пьянства (мои алкогольные опыты по сравнению с ним были просто детским лепетом) у него так сильно тряслись руки, что написать что-то пером по бумаге он был давно не в состоянии. Шеф ради него выколотил в городской прокуратуре компьютер и поставил Жоре в кабинет, что существенно повысило производительность его труда.

Жора за один день прекратил уголовное дело по факту обмана потребителей и хищения денежных средств. К имевшимся материалам он, не мудрствуя лукаво, добавил всего лишь постановление о прекращении дела в связи с отсутствием в действиях обвиняемых какого-либо состава преступления, даже ради приличия не передопрашивая никого.

Из интереса я пошел к нашей секретарше и ознакомился с плодом Жориного творчества. Прочитав постановление второй раз, я испытал прямо-таки болезненный восторг: я вот до сих пор не научился настолько беззастенчиво…

В постановлении, написанном хорошим Жориным слогом, на трех листах излагалась вся эта драматическая история с обвесом и обсчетом, мечеными купюрами и опечатанной кассой. Жора ничего не упустил, ни одной мелкой детали. А в конце, на трех строчках, делался неожиданный вывод – «таким образом, в действиях перечисленных лиц не имеется состава какого-либо преступления, в связи с чем дело подлежит прекращению».

Судя по всему, шеф такой стиль одобрил, потому что на «корочке» имелась резолюция, нацарапанная руководящей рукой, – «Канцелярия, в архив». Отдав дело секретарше, я подумал, что, может, я несправедлив к Жоре. В том, как он написал постановление о прекращении, можно было усмотреть даже вызов: вот вам, я описал реальную историю, начал за здравие, а закончил за упокой, и если вы этого добивались, миритесь с тем, что белое названо черным. Но до шефа, похоже, этот вызов не дошел, он, скорее всего, кинул взгляд на финальные строки: «Уголовное дело прекратить», и облегченно вздохнул.

А я после этого стал ждать последствий. Наслышавшись о том, что «Денис Иванович шутить не любит», я с некоторым даже сладострастием воображал, как меня сольют из прокуратуры, как сфабрикуют на меня какую-нибудь жалобу, а то и уголовное дело, как подстерегут в подворотне и дадут по башке… Не могу, конечно, сказать, что к моему разочарованию, но – вопреки моим ожиданиям, ничего этого не случилось. Ни того, чего я боялся, ни чего-нибудь другого.

Вообще ничего не случилось. Я продолжал работать, как работал, никто мне не поминал про двух безвинно репрессированных и одного замученного в камере. Ко Дню прокуратуры я вообще получил благодарность, несмотря на то что в моем отчете значился серьезный брак: возвращение дела на дополнительное расследование и двое необоснованно привлеченных к уголовной ответственности.

Дошло до того, что я стал даже сомневаться во всемогуществе Барбароссы. Но ему, понятное дело, было все равно, что я там про него думаю, могущества у него от моего мнения никак не поубавилось. Вскоре я услышал, что он избрался депутатом Госдумы. С операми из БХСС мы всю эту историю никак не обсуждали; как будто не было контрольной закупки, возбуждения и прекращения уголовного дела.

А через полгода страшный пожар уничтожил ресторан «Туз пик», здание выгорело дотла, и на пепелище разбили сквер. Я полюбил пить там пиво после зарплаты. Если, конечно, погода позволяла.