Елена Топильская – Дверь в зеркало (страница 13)

И как раз в тот момент, когда я заскучал, разглядывая балетные па синего тореадора, бык вдруг резко развернулся к нему и ударил в грудь рогом.

Тореадор явно не ожидал этого выпада; он выпустил из рук плащ с завернутой в него шпагой и пошатнулся. Трибуны ахнули, и я вместе с остальными ахнул и замер; если бы в этот момент бык возобновил атаку, он стал бы победителем. Но бык вдруг упал, подломив передние ноги, и синий тореро, левой рукой то и дело хватаясь за ушибленную сторону груди, подошел к нему и остановился в двух шагах.

Упавшую на арену шпагу тореро не стал поднимать, к нему подскочил один из подмастерьев и подал новую, а валявшуюся на песке подобрал и унес. Дальнейшее уже совсем не походило на корриду, а вызывало ассоциацию с бойней: тореро сделал шаг к быку, так и застывшему головой в песок, отвел руку со шпагой, прицелился и нанес острием быстрый удар между рогов быка. По телу быка прошла мгновенная судорога, он повалился на бок и затих. Трибуны взревели. Но бык вдруг поджал под себя ноги и попытался встать, перевалившись на грудь. Тореро запрыгал вокруг него, ему поднесли клинок, он нацелился на точку между рогов быка и ударил второй раз, этот удар оказался для быка смертельным.

Зрители снова сорвали с себя белые вещи, вытащили белые платки и отчаянно замахали ими. Синий тореро стал раскланиваться, ему аплодировали, хотя я бы аплодировать ему не стал, потому что невелика заслуга справиться с раненым беспомощным животным.

Я как-то не думал о том, что, даже раненный, бык весит в десять раз больше, чем этот стройный юноша; и что отсюда, со зрительского места, происходящее на арене наверняка воспринимается иначе, чем в непосредственной близости от разъяренного животного, хоть и истекающего кровью, но способного рогом поднять в воздух лошадь.

Под торжественную духовую музыку тореро подошел к погибшему быку и красивым взмахом ножа отсек его левое ухо. Толпа взревела, а меня замутило. Когда же из ворот выехали лошади в шорах, везущие за собой какую-то странную конструкцию, типа крестьянской бороны, к этой бороне прицепили тело мертвого быка и потащили его волоком через всю арену, я чуть не заплакал от жалости к быку, который честно сражался против превосходящих сил противника и не заслужил после смерти такого унижения.

Я был разочарован корридой, не понимал ажиотажа окружающих и страшно жалел быка. Но деться было некуда, а в афише было заявлено шесть быков, по два на каждого тореадора, и я приготовился терпеть.

Еще одного быка по уже известной схеме убил тот же синий тореро, потом с двумя быками расправился его коллега в желто-зеленом костюме. Под конец я даже заскучал. Все эти убийства меня не впечатлили, исход каждого поединка был ясен с самого начала, шансов ни у одного из быков не было, несмотря на то что эти тореадоры вовсе не проявляли чудес ловкости и постоянно роняли шпаги, которые были предназначены для добивания быков. Я отметил, что никто из них не поднимал упавшую шпагу, ее подбирали и уносили ассистенты, а тореадору подавали новую. Наверное, поднимать шпагу с песка считалось плохой приметой или дурным тоном.

Трупы быков увезли тем же унизительным способом, служители заровняли вспаханный в битве песок арены, музыканты ударили в литавры, и перед нами появился красный тореро, Хуан Марин.

Россия, Санкт-Петербург, 1995–2000 год

В 1995 году прокурор нашего района пошел на повышение, в горпрокуратуру, начальником Управления по надзору за органами внутренних дел, и перетащил в город меня, но не к себе в управление, а в следственную часть. Там тоже ощущалась нехватка следователей, специализирующихся на хозяйственных преступлениях, все любили кровавые драмы, или, на худой конец, дела о преступных сообществах, а охотников закопаться в пыльные бухгалтерские книги, вроде меня, можно было пересчитать по пальцам.

Я год поработал старшим следователем, а потом освободилась вакансия важняка[7], и меня аттестовали на эту должность. На заседании аттестационной комиссии меня слегка пожурили за мое холостое положение, и даже припомнили квартиру – мол, мы вам создали жилищные условия, а ваше дело создать семью, поскольку холостой человек в вашем возрасте инстинктивно вызывает некоторое недоверие у руководителей.

Я про себя усмехнулся; я бы еще понял, если бы кто-то прошелся по моим взаимоотношениям с алкоголем: мои красные с похмелья глаза красноречиво свидетельствовали о том, что у меня в этом смысле не все в порядке. А потом, нельзя было сказать, что сидящие в аттестационной комиссии прокуроры и начальники отделов являлись образцами для подражания. Один был женат уже четвертый раз, причем все время женился на своих помощницах, другой имел сразу две семьи, где каждый год рождалось по ребенку, почти одновременно, и счастливый отец обыкновенно мотался в два роддома сразу; все об этом знали, но судя по их стремительному карьерному росту, такое их семейное положение ни у кого не вызывало инстинктивного недоверия. Я, правда, считал, что чем так, лучше никак.

Но на этот мой недостаток мне было указано просто для поддержания беседы. На должность меня назначили, и я стал следователем по особо важным делам.

Мои старые кореша Рома Авдеев и Коля Шевченко к тому времени тоже повысились, перешли в городское Управление по борьбе с экономическими преступлениями. Два раза в год я приезжал поздравлять их: шестнадцатого марта с Днем ОБЭП и десятого ноября с Днем милиции. Они меня – тоже два раза в год, на День прокуратуры и день рождения. Мы запирались в кабинете, доставали коньяк или хорошую водку, в последние годы они привозили виски «Джонни Уокер» с голубой этикеткой. Поднимали тосты, рассказывали последние сплетни, вспоминали работу в районе. У меня все время болтались какие-нибудь практикантки, юные, длинноногие, холеные, иногда мы их допускали к столику за то, что они готовили нам закуску; а когда они уходили, мы перемывали им косточки и делились впечатлениями. Только две темы между нами были табу и никогда не упоминались: «Туз пик» и Барбаросса.

Практикантки практикантками, а мое семейное положение так и не грозило измениться в ближайшее время. Я уже смирился со званием старого холостяка, но при этом вел себя как женатый человек, в том смысле, что домой к себе девушек водить избегал, предпочитал встречаться с ними на нейтральной территории. А если у девушки было плохо с жильем, то годился и кабинет.

Только не надо думать, что я пошло раскладывал своих практиканток на столе. К тому времени прокуратура города переехала в новое здание на Исаакиевской площади, кабинеты отремонтировали, поставили там хорошую офисную мебель, которую я дополнил уютным диванчиком; на нем удобно было ночевать, если приходилось задержаться на работе, и еще на нем вполне можно было поухаживать за девушкой.

Пару раз я получал из районов большие многоэпизодные дела о должностных преступлениях, где в качестве адвоката подвизался мой однокурсник Игорь Васнецов. Но еще до того, как дело попадало в мое производство, он аккуратно соскакивал с темы, и с того памятного дня, когда он появился передо мной в качестве адвоката от Барбароссы, нам с Васнецовым больше не приходилось пересекаться по работе.

Впрочем, по жизни мы тоже не пересекались, только в двухтысячном году встретились на десятилетии выпуска, которое отмечали в небольшом кафе на Петроградке. Кафе образовалось из крошечной забегаловки рядом с общежитием юрфака; с директором его мы были знакомы еще со студенческих времен.

Проживая в общежитии, мы это кафе посещали очень активно, главным образом из-за того, что таскали оттуда в общагу посуду. Помню, что Васнецов задружился с директором и пригласил его к нам в общежитие на какой-то праздник. Накрыли столы, пришли гости, и директор с изумлением увидел на столах сплошь тарелки и чашки, потыренные из его заведения. Был скандал…

На отмечании десятилетия окончания юрфака стало очень заметно социальное расслоение нашего курса. К моему удивлению, оказалось, что в прокуратуре со всего курса работают только три человека: я да еще две девчонки помощницами в районах. Милиционеров было всего двое, один, Петя Вишневский, работал в РУОПе, второй в убойном отделе главка. С Петей мы в студенческие годы зарабатывали на швейных машинках: вместо того, чтобы сидеть на лекциях, занимались гешефтом, который состоял в следующем.

В «Пассаже» продавались вязальные машинки «Нева-5». Они тогда стоили около двухсот рублей, на них дома умельцы вязали «кооперативные» свитера, можно было наладить целое производство. В Автово было заведение под гордым названием «Техник-клуб», а на самом деле – обычная барахолка, где эти машинки можно было толкнуть спекулянтам рублей по семьсот-восемьсот; те, естественно, перепродавали их куда дороже. Каждый день в «Пассаже» выбрасывали несколько таких вязальных машин. С раннего утра, а вернее, с ночи, часов с четырех, надо было занять очередь и сразу после открытия первыми влететь в «Пассаж». Там к открытию всегда собиралась большая толпа, поэтому для успешного осуществления мероприятия требовалось несколько человек. Ты бежишь к нужному отделу, а остальные оттесняют народ. Ты первым прорываешься в отдел и покупаешь все машинки – две или три, сколько их выкинули в этот день, потом идешь к выходу, ловишь такси, везешь товар на барахолку и толкаешь спекулянтам.