Елена Топильская – Дверь в зеркало (страница 7)

Тип стоял, прислонившись к выступу стены и небрежно, из-под полуприкрытых век, взглядывал в мою сторону. И мне это не понравилось. Во-первых, что он тут делал в безлюдном городе, во время сиесты, когда все уважающие себя испанцы отдыхают? Во-вторых, с чего это он сверлил глазами именно меня, а не любовался, к примеру, местными достопримечательностями? Заинтересовался моими манипуляциями перед витриной? И в-третьих, почему он так подозрительно прижимался спиной к стенке? Проходу он не мешал, потому что кроме него и меня на улицах Таррагоны никого не было.

Сначала я отвернулся, сделав вид, что не заметил его. Но потом подумал: какого черта? С нахалами – по-нахальному. Крутанулся на пятках и решительно направился к улочке, где прятался наблюдатель. Сделал несколько шагов и обнаружил, что наблюдателя как ветром сдуло.

Самое интересное, что деться ему было некуда, он отирал совершенно глухую стену. Я с независимым видом прошелся вдоль улочки, убедившись, что двери домов наглухо закрыты, питейные заведения не функционируют, и мой преследователь нигде, ни в каких больше нишах не таился. Сердце у меня колотилось так, что его стук наполнял всю гулкую тишину средневековой улочки, заглушая даже мои шаги. Не знаю, что бы я сделал, встретившись с соглядатаем нос к носу. Бежать? Или драться с ним? Только этого мне не хватало. Я подумал, что самым умным было бы просто пройти мимо. Но тогда зачем я поперся его разоблачать? Да и вообще, может, это был никакой не шпик¸ а простой испанский рабочий, которому не спалось в сиесту. Но сердце мое продолжало колотиться, и под ложечкой холодело, подсказывая мне, что в моем положении простых совпадений не бывает.

Россия, Санкт-Петербург, 1993 год

Еще не решив, что делать с официантом, я выставил его в коридор, под присмотр оперативников, а сам занялся кассиршей.

Пожилая, не лишенная приятности женщина, накрашенная дефицитной косметикой и пахнувшая какими-то вкусными духами, одетая скромно, но дорого, – уж в этом-то я понимал, не на распродажах были куплены все эти импортные неброские одежды, – так вот, эта приятная женщина тряслась с такой силой, что стул под ней вибрировал и эта вибрация даже мне передавалась. Меня это удивило. В силу своей специализации я постоянно имел дело с работниками торговли и привык к тому, что все они воспринимали риск быть схваченными за руку как необходимый элемент своей жизни. За все эти французские духи, импортную косметику, ухоженный и респектабельный вид, недоступный простым смертным, бутерброды с икрой и ликеры надо было платить риском.

Но с этой кассиршей что-то было явно не так. Для начала она, так же, как и официант, стала горячо отрицать очевидные вещи. Но если официант делал это неумело и без души, то кассирша в свое отрицание душу вкладывала. Они прижимала к груди руки и заливалась слезами, убеждая меня в том, что никаких денег из кассы не брала и никому не передавала. И более того, никто в ее присутствии – а она находилась при кассе неотлучно – в кассу не лез и денег никаких не брал.

Тщетно я ей на пальцах доказывал, что иначе, как из кассы, деньги в карман оперативника попасть не могли; она взывала к моей человечности и протягивала ко мне трясущиеся руки с мятым носовым платком, которым вытирала потекшие глаза.

– Господи, да как же вы не понимаете! – рыдала она. – Не брала я ничего! Ни копеечки! Сидела около кассы, охраняла…

– Раиса Евгеньевна, – увещевал я ее, – вам официант Родионов деньги в кассу сдал?

– Сдал, – кивала она.

– Вы их приняли? Кассу опечатали?

– Ну конечно!

– Но сотрудники ОБХСС с ним расплатились заранее приготовленными купюрами, их номера были переписаны перед контрольной закупкой. Потом этими купюрами ваш администратор пытался дать взятку должностному лицу…

– Господи, да как вы не понимаете?! Не брала я ничего из кассы, не брала! И никто не брал! – кричала сквозь рыдания кассирша и громко сморкалась в черный от туши платок. И если бы я не знал оперативников лично, я мог бы поверить ей и усомниться, а так ли все было, как опера рассказали.

Но я лично знал оперов. И документы лежали передо мной, наглядно демонстрируя путь купюр: от оперов к официанту, от официанта в кассу, из кассы к администратору, от администратора к карману Коли Шевченко.

Кассирше я налил валерьянки, за которой любезно сбегали опера БХСС, сами уже плохо понимавшие, что происходит, и отправил ее посидеть в коридоре, а сам взялся за администратора.

Администратор Лиховцев оказался средних лет симпатичным дядькой. Вид у него был смертельно усталый, но пальцев он не ломал и не рыдал. Я, грешным делом, понадеялся, что хоть этот будет вести себя пристойно, все признает и расскажет, и про себя решил, что в таком случае я его под стражу брать не буду.

Лиховцев первым делом попросил закурить. Поскольку сам я не курил, пришлось порыться в ящике стола зама начальника отдела БХСС, в кабинете которого мне выделили место для работы, там я нашел пачку «БТ» и протянул ему. Лиховцев пачку не взял и поморщился.

– Ничего другого нету? – спросил он.

– Чего другого? «Мальборо» или «Кэмела»? – спросил я, искренне считая, что пошутил. «Мальборо» и «Кэмел» считались тогда признаками совершенно неприличного благосостояния. Как-то я пришел в РУОП и на столе увидел пачку «Кэмела»; я взял ее в руки и стал рассматривать, а вошедший в кабинет хозяин стола прямо от двери закричал: «Это не мои сигареты!», что означало: «Это не я такой коррумпированный, что курю дорогущий импортный табак»…

– Хотя бы «Мальборо», – кивнул администратор, не уловивший иронии.

– Здесь вам не «Туз пик», – сухо сказал я, бросив пачку «БТ» перед ним на стол.

Администратор снова поморщился, нерешительно потянулся к пачке, вытащил сигарету, прикурил от своей зажигалки «Зиппо», затянулся, но тут же смял сигарету и глазами поискал, куда бы ее бросить. Я тем временем заполнил установочную часть протокола допроса и сказал ему, как положено:

– Вы подозреваетесь в хищении денежных средств из кассы и в покушении на дачу взятки. Это вам понятно?

Администратор кивнул. Я показал ему, где расписаться в том, что ему понятно, в чем он подозревается, и в том, что ему разъяснены процессуальные права. Он послушно расписался.

– Показания давать будете? – поинтересовался я.

– Нет, – спокойно ответил администратор.

– Нужен адвокат?

– Мой адвокат сейчас подъедет, – все так же спокойно сказал Лиховцев. – Но я и при нем показаний давать не буду.

– А почему? – спросил я, отложив протокол. – Вы что, взятку не давали?

– Давал, – пожал он плечами. – Конечно, давал. Чего крутить?

– А эти ваши крутят, – я взглянул на него с интересом. – Родионов и кассирша все отрицают. Один клиентов не обманывал, вторая вам денег из кассы не давала…

– Да ну, – махнул он рукой. – Все было, недовес, недовложенья, обсчет. Мы же не святые, хочется жить по-человечески, а? Зарплата грошовая; да вы сами знаете…

Я молчал, надеясь, что он сам не заметит, как разговорится, а там и до протокола может дойти. Так часто бывало – главное, чтобы человек захотел поговорить со следователем. Лиховцеву явно хотелось поговорить; он хоть и обращался ко мне, но не нуждался в ответной реакции, от меня не требовалось даже кивать или поддакивать.

– И деньги я у Раисы из кассы взял, – продолжал он, – у меня, как назло, в карманах пусто было. Ну, ни копейки. Я и подумал – зачем куда-то бежать, деньги занимать, сейчас все уладим.

Он помолчал.

– И взятку я дал. Неудачно, правда. Кто ж знал, что этот мент такой заполошный? Мы ж не привыкли, к нам БХСС не ходит.

Я с интересом слушал его и соображал, почему он вдруг успокоился. Неужели весь этот сыр-бор из-за того, что они действительно растерялись от визита БХСС? Не привыкли, вот и напороли горячку, из-за пустякового правонарушения стали взятку совать, да еще и мечеными деньгами.

– А чего ж кассирша вам из опечатанной кассы деньги выдала? Она что, не понимала, что будут проблемы?

– Она мне верила, как богу, – усмехнулся администратор. – Верила, что я все улажу, что до Дениса Ивановича ничего не дойдет. Раиса наша ведь всю семью кормит, если Денис ее выкинет, им жрать нечего будет, – доверительно сообщил он мне.

– Лучше в тюрьму?

– Вас как зовут? – неожиданно спросил меня Лиховцев.

– Михаил Геннадьевич, – ответил я. – Я ведь назвался, когда вас привели.

– Вы сказали только вашу должность и фамилию, – администратор вытащил из пачки «БТ», так и лежавшей на столе, еще одну сигарету, но закуривать не стал, просто мял ее в руках. Я терпеливо ждал. – Будете меня арестовывать?

Я промолчал. Лиховцев спросил так, как будто уже знал ответ. И готовился в камеру. Я хотел было сказать, что если он признается, то останется на подписке о невыезде, но слова застряли у меня в горле. Ему это было не нужно и не интересно.

В кабинет заглянул опер Рома Авдеев.

– Михал Геннадьич, – тихо сказал он, – звонил адвокат Лиховцева, сейчас подъедет.

– Хорошо, – ответил я, и Рома, выдержав паузу, прикрыл дверь. Понятно было, что ему не терпится узнать, как протекает допрос, и заполучить задержанного в камеру.

– Вы можете оформлять протокол с моим отказом, – как-то безразлично сказал Лиховцев, услышав, что дверь кабинета закрылась. Речь шла о его адвокате, но его это, похоже, не волновало. – Если бы вы знали…