Елена Тодорова – Я тебя не хочу (страница 75)
Расчехлив в очередной раз ноги, Шмидт с невинным личиком визуализирует имеющийся в композиционном ряде томный вдох. По тому, как четко у нее это получается, допираю, что она хорошо знает эту песню. Танцует явно не впервые.
Мать вашу, да она, блядь, звезда!
Профессионально из позиции в позицию выходит.
Секунда, и она уже боком к залу в коленно-локтевой.
Ебать…
Прогибаясь в пояснице, выставляет задницу. Виляет ею, словно у нее там хвост вырос. Как та самая кошка тянется, протирая сцену грудью.
Звонкий удар по барабанам, и Лия уже сидит на кортах. Ну, по-своему, конечно – женственно, привставая на носочки и сексуально-выталкивая промежность.
Сука… Лучше бы мне этого не видеть.
В музыкальном треке идут какие-то скачки. И, естественно, служанка подхватывает этот темп. Ритмично поднимаясь и опускаясь, двигается так, как если бы под ней был член.
Блядь… Я хочу, чтобы это был мой член!
Но, мать вашу, проблема в том, что о том же думает большая половина зала.
Разворот. Тонкий мелодичный звон. Застыв задом к публике, Шмидт с игривой стыдливостью прикрывает рукой промежность. По себе скажу, эти дразнилки больше раззадоривают, чем если бы она выставила все напоказ.
С-с-сука…
Где ведьма этому научилась? Как смеет вести себя подобным образом?
Желание убить ее сильно, как никогда. Я уже звоню из СИЗО, сечете? Или из психушки, ведь чувства, в которых я блуждаю, как в охваченном пожаром дремучем лесу, тоже шкалят.
Бездействовать невыносимо. Но что делать, чтобы не натворить непоправимой херни, я не знаю. Корчиться в шкуре Отелло для меня в новинку.
Я не могу сдернуть Лию со сцены. Не могу у всех на глазах ее унести. Не могу выдать, что у нас что-то есть.
Блядь… Да меня здесь каждая собака знает!
Я вам чмошник, что ли, какой-то, со служанками таскаться?!
Нет, я сдохну, но себя не выдам!
– Держи в узде свою шнягу, – глумится, как всегда вовремя, Тоха.
– За своей следи, – цежу я. И одним махом обесцениваю свои чувства: – Пляски Шмидт меня не вставляют. Она по-прежнему самая страшная девка в округе. Хочешь себе? Забирай. Я здесь лишь затем, чтобы ее не грохнули.
Толкнув этот спич, поворачиваюсь, чтобы подняться в зону отдыха, с которой можно беспалевно наблюдать за происходящим в общем зале.
В последний момент не выдерживаю. Скольжу взглядом к сцене.
Контакт, который удается установить с Лией, словно столкновение ада и рая. Мучительная смерть и блаженство вечности. Бесконечно рецидивирующая инфекция.
Мне не просто стыдно за то, что я сказал о ней Тохе. Мне, мать вашу, по каким-то причинам охренительно больно. Но, зная себя, готов клясться, что никогда не заберу свои слова обратно.
[1] Бордальеро – вечеринка, попойка.
[2] Mummy don’t know daddy’s getting hot at the bodyshop doing something unholy (англ.) – Мамочка не знает, что папочка возбуждается в борделе, делая кое-что нечестивое. Фраза из песни Sam Smith Kim Petras «Unholy».
[3] Везувий – вулкан на юге Италии.
40
© Дмитрий Фильфиневич
Не знаю, какого ссаного хрена воскрешаю эти слова.
Когда смотрю на то, как Шмидт, сливаясь с музыкой, трахает воздух, и делаю параноидальное допущение, что после такого кто-то другой точно натянет ее сегодня на хуй, эти малахольные воспоминания по какой-то причине – все, что способен вертеть мой мозг.
Заезженная пластинка, из которой я пытаюсь выжать неопровержимый смысл. Нечто такое, что даст мне право разнести здесь все к херам. Права нет, а миллиард способов в изморенном мозгу зреет только так.
Выпитая на новом месте стопка водки распаляет тело до критических температур, но не унимает дрожь, которая трясет изнутри, сдвигая тектонические, мать вашу, плиты. Чувствую себя огромным и каменным. Но не просто горой, как бывало прежде. Целым, блядь, материком. И этот дикий материк, подвергнувшись силам апокалипсиса, неотвратимо выходит из-под моего контроля.
Есть разъеб-прием вернуть равновесие.
Варик простой, как три копейки.
Перекрыть дьявольский поток того музыкального дерьмо-искусства, которое помогает служанке выпекать блядство. Взять в руки микрофон. Пользуясь своим заслуженным авторитетом, убедить всех потекших, что Шмидт страшная.
Да, варик простой. Проверенный. Но, сука, судя по тому, что делает Тоха, с сегодняшнего дня ни хрена не рабочий.
Видя, как ебаный лось подруливает к простолюдинке, которая вообразила, что сегодня этот сраный клуб принадлежит ей, заливаю неистовую злобу водярой.
Сердце щемится, как чмонюга, которым я так боюсь стать. До боли сжимается. На обратном движении, выбросив какие-то долбоебучие крылья, воспламеняется. В позорной панике скачет по замкнутому пространству моей чертовой грудной клетки.
Жесткое давление и мокрое жжение в глазных яблоках быстро привносят понимание, что внутри органов зрения трещат от натуги сосуды, а с их внешней стороны собирается раскаленная влага.
«Пошли его. Пошли его. Пошли его. Пошли!» – рвет глотку беснующийся во мне зверь, рассчитывая на победу без усилий.
Так не бывает. Четко осознаю это, когда чеканутая служанка вьет руки вокруг шеи моего, сука, конченого бывшего друга и, извиваясь, с вопиющей сексуальностью зеркалит движения его, падла, потасканного тела.
Я зажмуриваюсь. Всухую протягиваю тяжелый и спаренный судорожный вздох. И опустошаю третью стопку.
– Тормози с алкашкой, – включает сознательного сидящий напротив меня Чара.
– Я в норме, – толкаю грубо, но четко.
Просто думаю о том, на сколько частей разлетится этот ебучий стол, если вырвать его из пола и скинуть со второго этажа на сцену. Бог уничтожил за грехи Содом и Гоморру, а я чем хуже?! Хочу, чтобы там внизу образовалась котловина! Марианская[1], мать ее, впадина!
Смотреть на танцующую парочку – все равно что умышленно драть себе когтями грудь. Заблудившееся в проклятых лабиринтах сердце истекает кипучей смоляной кровью.
Но не смотреть на них невозможно.
Они удерживают взгляд, как эротическая затравка, после которой вот-вот должно начаться порно. И при этом возбуждают нервную систему крепче, чем уже сношающаяся пара. Крючок проглочен и рвет нутро. Похрен, если прямо здесь распадусь на части.
При всей моей необъективности Шмидт все же нельзя назвать профи. Она является кем-то или чем-то больше. Такому не научит ни одна школа. С этим, вероятно, нужно родиться. В танце Фиалка и есть музыка. Она и есть движение. Она и есть секс. До одури органичный процесс. Настолько, что даже просвещенный лось Тоха выглядит рядом с ней как жалкий подпевала.
– Хочешь поговорить о Лии? – снова лезет со своим душным участием Чара.
Если лезет, значит, что-то замечает. Понимая это, моя шизоидная психика врубает сигнализацию, после которой автоматом включается режим защиты повышенной сложности.
– Хули о ней говорить? – выбиваю со всем имеющимся внутри презрением.
И вместе с тем холодно, агрессивно и бойко.
Меня, черт возьми, швыряет из крайности в крайность.
– Мне кажется, или подкаты Тохи к Лии тебя бесят?
Бесят? Да меня, блядь, от этого вопроса шпарит так, что едва не превращаюсь в уголь!
Но я собираю все свое дерьмо и направляю на Чарушина взгляд, полный убийственного равнодушия.
– Тебе кажется.