Елена Тодорова – Я тебя не хочу (страница 68)
Он, мать вашу, ничуть мягче не стал. Убивать можно!
Хотя скорее я сдохну.
Размазываю сперму по телу Фиалки. С какой-то одержимостью втираю в кожу. Она все терпит. Черт знает, почему… Разгулявшись от безнаказанности, я трижды ее шлепаю.
На первом шлепке служанка охает. На втором – вскрикивает. На третьем – взбеленившись, оборачивается.
Только после этого заставляю себя отвалить.
– Это первый раз. Сейчас продолжим, – констатирую хрипло и отхожу, чтобы отдышаться.
36
© Амелия Шмидт
Четвертый час ночи, а я решаю, что не лишним будет заглянуть в кухню. С волос после душа капает, пижамная майка быстро становится мокрой. От холода потряхивает. Так еще морозилка, пока копаюсь в одном из ящиков, ледяным воздухом обдает.
– Вот только мороженого тебе, Амелия Иннокентьевна, и не хватает! – предаюсь самоиронии шепотом.
Прикидываться, что ничего особенного сегодня не случилось, не так-то и легко. Особенно когда в интимных частях тела сохраняется ощущение чувственного томления.
Черт возьми… Я не хочу об этом думать!
Черт возьми… Черт… Черт!
Когда нервы барахлят, мне всегда хочется сладкого, а Мария привезла из города только мороженое. О батончиках, увы, благополучно забыла.
Вытаскиваю из ящика рожок и захлопываю морозилку.
– Хм-м… – взвесив в руке XXL-размер, прощаю подруге косяк с шоколадками. – Сливочный рай, – читаю на упаковке, прежде чем ступить в коридор. – Неплохо, неплохо…
В темноте я вспоминаю о погоне, которая за насыщенностью последующих событий выветрилась из моей дурной головы.
– Боже… – выдыхаю, когда и без того нестабильный эмоциональный фон переключается в режим тревоги.
Срываясь с места, на всех парах несусь в комнату. Едва в нее влетаю, чуть криком не расхожусь. Распахиваю рот и набираю полные легкие воздуха, как вдруг крупная и мрачная мужская фигура тянется к настольной лампе и включает свет.
– Это я. Не бойся.
Голос Фильфиневича – глухой выдох. Но меня буквально оглушает.
Сердце тотчас заходится. Озябшее тело будто волшебной пыльцой присыпает. Под кожей возникает жгучее покалывание, а по венам разливается жар. Чувственное томление в тех самых интимных местах сменяет ноющая боль.
– Да, ты, – подтверждаю сухо, скрывая волнение. – И зачем ты пришел?
Естественно, я не стала дожидаться «второго раза». За кого он меня принимает? Придурок! Убежала, как только прыгнул в пруд. И, честно признаться, надеялась, что он больше не станет за мной гоняться. Окно, однако, на всякий случай закрыла. Так душегуб, получается, не постеснялся войти через дверь. В дом прислуги! Немыслимо!
Одежда на нем свежая, и весь он, черт возьми, благоухает тем дурацким парфюмом, от которого у меня скручивает живот – значит, успел побывать после пруда и в коттедже.
Так какого лешего приперся?
Стоит посреди моей комнаты и смотрит так, словно я ему что-то должна. Словно я перед ним хоть в чем-нибудь провинилась. Словно из-за меня, окаянной, барин целую бурю эмоций проживает.
Глаза горят. Брови сдвинуты. Челюсти сжаты. Все мускулы напряжены.
Хозяин зол! Узрите все! Узрите и умрите!
Меня это драматическое представление пронимать не должно. Ничьим ожиданиям я соответствовать не обязана! Чужие чувства – не моя зона ответственности!
Все так… Только вот не реагировать на Фильфиневича невозможно. На то он и Люцифер – смотрит прямо в душу и, не ведая пощады, ее сжигает.
Я уже и забыла, что недавно мне было холодно. Полыхаю. И мокрая майка не спасает.
В районе сердца ощущаю сильнейшее давление. Этот процесс подтягивает самые никчемные чувства – грусть, тоску, трепет.
Черте что!
– Я спрашиваю, зачем ты пришел? – повторяю вопрос.
Перемахивая на третью стадию гнева, крайне спокойно и исключительно стервозно звучу.
Фильфиневич отмирает. Буквально срывается с места, чтобы подойти и нагло схватить меня за плечи.
Этого я не ожидала.
Несколько теряюсь от волнения, которое поднимается за грудиной подобно растущей стене цунами. Не знаю, как с ним справляться, когда Дима вдруг перемещает руки и сжимает ими мое лицо.
Двести двадцать киловольт. В ту же секунду. Стремительной молнией по сети моей нервной системы. И едва электричество замыкает первый круг, в животе какой-то тяжелый ком дрожит.
– Спрашиваешь? – хрипит Фильфиневич низко и угрожающе, толкаясь в мой лоб своим. – Навела на меня какой-то приворот, ведьма! Признайся! – в этом бредовом умозаключении ни капли сомнения. Категорично звучит. Будто в самом деле верит в колдовство. – Я пришел домой, принял душ, собирался лечь спать… И, на хрен, не смог! Какого черта меня к тебе так тянет? Я, мать твою, не понимаю! Признавайся, что сделала!
Шутить можно по-всякому, но когда такое на серьезе предъявляют, это оскорбительно.
– Совсем сдурел? – сиплю, перемежая слоги короткими циклами поверхностного дыхания. – Зачем мне тебя привораживать? – главный вопрос задаю.
Да, Боже мой, единственный!
Где логика???
– Может, затем, что ты в меня влюблена!
Эта фраза – словно удар палочек по барабанам.
Резкий. Мощный. Громкий. Звенящий. Ошеломляющий.
Для моей нервной системы атака слишком стремительная. Напряжение, которое до этого с тугими вибрациями бродило по организму, в один миг разрывается.
Трудно сказать, что бы я с этой энергией делала, если бы вдруг Фильфиневич не полез целоваться. Как ни странно, именно физический штурм, мобилизуя все имеющиеся в организме ресурсы, помогает мне выстоять.
Отталкивая душегуба, трескаю его XXL-рожком по голове.
– Димочка… – шепчу с сарказмом, когда парень врезается в меня потрясенным взглядом. – Это даже не смешно… Идиот…
– Ну да, ведьма… Совсем не смешно… – бормочет несколько безумно, но вроде как соглашается. – Я тебя не хочу! – это заявление делает в глухом надрыве. Не только с отвращением, но и с каким-то диким отчаянием. Не знаю, что происходит… В моем теле вдруг обнаруживаются неизвестные множественные раны. Люцифер сыплет солью, и все они вспыхивают болью. – Я тебя не хочу! – выдает на повторе и снова на мой рот набрасывается.
– Тогда прекрати меня целовать… – требую я, задыхаясь. – Ди-има… Ди-ма… Остановись… Ди-ма… Остановись… – молочу между животными ласками психопата, находясь в шаге от смерти.
А вот вследствие чего она наступит, пока неясно. Спектр услуг у маньяка скуден – удушье или доведение до инфаркта. Не знаю, что и хуже… Пытаюсь вырваться, он сжимает сильнее. Целует глубже, напористее, требовательнее.
– Просто ты должна мне, Шмидт, – припоминает одержимый, когда приходится ловить кислород, жестко покусывая при этом мои губы. – Я забираю, ясно тебе?! Я забираю свой второй раз! Ты не можешь мне отказать!
Уморительно ли мне это слышать? Могло бы быть… Гипотетически. Ведь я неспособна оценивать степень кретинизма в словах Фильфиневича, когда все его действия выражают непреодолимое ураганное желание.
Это реально ощущается чем-то нездоровым. Настоящей одержимостью. Дима пугает меня своей маниакальной страстью. Конечно, пугает. И одновременно захватывает, пробуждая ответную жажду.
Колотит от его нападок. От острого осознания того, как сильно он меня хочет. От сумасшедшего понимания: я для него – жизненная необходимость.
– Ты спятил, Дима… Окончательно…