С этими словами мой мозг воскрешает те самые сырые воспоминания. Кровь, изморось, земля… Тошнота. Зажимая пальцами нос, стискиваю зубы.
– Эта служанка была тоже беременна…
– Тоже от вас? – уточняет следователь.
– Нет! Это ложь, которую она и ее мать таскали в то время по усадьбе!
– Угу. И как я понимаю, девушка умерла? А ее ребенок?
– Тоже. Из-за полученных травм у нее начались потуги, или как это называется… В общем, ребенок родился мертвым или умер сразу после рождения – я не знаю… Ульяна же истекла кровью до приезда скорой. Ее мать мне тогда угрожала. Не желала слышать, что все это было банальным несчастным случаем! Сказала, что я горько пожалею. И вот сейчас, когда я вернулся, это обещание, походу, начало осуществляться, потому что мне приходили странные письма… – рассказ резко прерывается хрипом.
Слышу звуки какого-то дерганья, скрип ножек стула по кафелю, а после и вовсе громкий удар. Когда открываю глаза, вижу дядю Марка с закатанными глазами на полу. Он бьется в конвульсиях, и из его рта валит пена.
Мы все подскакиваем.
– Врача! Срочно! – горланит следователь и первым бросается к дяде.
64
Едва он появляется в моей комнате, хочется его прогнать.
© Амелия Шмидт
12 июля 1937 г.
Этот кошмарный день начинался так, как и сотни других. Проводив Диму с Авелией, я вернулась в кухню. Известие о моей второй беременности принесло радость всем домочадцам. Не думаю, что дело лишь в том, что свекры ждали продолжателя рода. В это сложное время именно новая жизнь каким-то волшебным образом заставила всех воспрять духом и поверить в светлое будущее. Меня в том числе. Третий день я летала на крыльях счастья.
Все рухнуло в один момент.
С письмом, которое мне вместе с прочей корреспонденцией вручил незнакомый почтальон. Я еще успела поинтересоваться, что с Иваном Митрофановичем. Не заболел ли? Этот странный парень ничего не ответил. Отдал мне почту и ушел.
Писем было много. Но я распечатала лишь одно. Без обратного адреса.
«…Вероятно, было бы правельно написать вам год назад, когда все и начелось. Но я не осмеливалась. А сейчас не вижу другово выхода! Я жду ребенка от Дмитрия Эдуардовича! Безусловна, я не считаю, что мое дите важнее вашей дочери, но все же!!! Мы с Дмитрием Эдуардовичем любим друг друга! Вы, как уважаюшая себя женщина, не должны ето игнарировать!»
Как уважающая себя женщина???
Эти ужасные строки я сейчас вынимаю из памяти, заливая слезами страницы своего бесценного дневника. Одного раза хватило, чтобы запомнить нелепые ошибки этой гнусной дамы на всю оставшуюся жизнь! Не то чтобы я считала это действительно значимым. Просто так получилось. Врезалось в память навек. По сути же меня ошеломило не то, что Дима променял меня на столь глупую особу. Глубокое потрясение вызвал тот факт, что мой любящий муж в принципе мог заинтересоваться другой женщиной!
Естественно, я не могла это игнорировать…
О, Аллах! Я не могла с этим жить!
А я не в силах за один раз прочитать эту запись. Прерываюсь, чтобы попить воды и пройтись по комнате. Ноги кажутся деревянными. Все тело ломит. По щекам текут слезы. А сердце рвется от боли на куски.
Понимаю, что лучше мне не возвращаться к чтению дневника Альфии. Но не могу бросить это выматывающее исследование.
Как все-таки жаль, что после СИЗО мне удалось отвоевать у Фильфиневича этот проклятый дневник.
Реакция Димы была неоднозначной. Сначала он рассмеялся. Позже, когда осознал, что я настроена серьезно, назвал меня сумасшедшей. Я разозлилась. Ударила его по лицу, чего никогда бы не сделала раньше. О, Аллах, мне стали неважны все эти «раньше»! Возможно, я действительно лишилась рассудка… Потому как я накричала на Диму. Я орала с таким надрывом, что за несколько фраз охрипла. Сердце билось в груди, словно птица. Хищная птица. Виделось два варианта: оно либо разлетится на ошметки, либо вырвется из моей груди и атакует супруга лично.
Я возненавидела его. В одну секунду возненавидела.
И мне стало безразлично, что будет с ним, со мной, со всеми…
Мысли звенели пугающе. Возможно, я даже возжелала, чтобы с кем-то из нас что-то случилось. Не помню. А сейчас… Я все еще в истерике.
Дима предал. Растоптал. Разорвал.
Я чувствую себя такой маленькой. Внутри меня ни одного живого места не осталось. Все расчленено. Каждая мельчайшая часть пульсирует болью.
Живот тоже ноет. Но мне все равно.
Хочу, чтобы все это закончилось.
Хочу уничтожить этот мир так, как он уничтожил меня.
Прежде чем приступить к следующей записи, делаю новую паузу. Зажимая ладонью рот, дабы сдержать рвущийся из груди плач, иду в ванную. Умываюсь ледяной водой. После того, как холод проникает в поры, становится чуточку легче. По крайней мере, есть возможность дышать, хоть грудь и продолжает сжиматься, будто вот-вот лопнет.
Руки дрожат. Так сильно, словно это начало какого-то страшного неврологического заболевания. Когда выставляю их перед собой, смотреть тяжело. Никак не связано ведь, а вспоминаю о приступе Марка Дмитриевича.
Вновь в спальне запираюсь. Забираюсь с дневником на кровать. Собравшись с духом, ныряю в прошлое Фильфиневичей.
13 июля 1937 г.
Шутка ли… Сегодняшний день еще хуже вчерашнего. Д. выбил дверь в комнату. Заставлял меня поесть.
Юк булсын ул[1]!
Даже по имени его отныне называть не хочу. Дьявол он! Шайтан!
И никакая я не сумасшедшая. Эта женщина пришла к нам домой!
Ни ума, ни красоты… Я просто не понимаю… Как так?
На что я должна теперь ориентироваться? Чем мне жить? Меня разорвали на части. Мужчина, которого я любила больше всех на свете. Зачем мы встретились? Аллах, я не осознаю твоих замыслов.
Забрать Авелию? Уйти? Исчезнуть? Сделать все, чтобы он никогда нас не нашел? А на что я буду жить? И самое главное, где найти силы на детей? Я неспособна заботиться о себе. Все, что я могу , это лежать и плакать. Еще писать – таким образом удается разложить то, что смешалось в голове.
Я не принимала ванну с позавчерашнего дня. Я не расчесывалась. Я не выбиралась из платья, в котором все узнала.
Поразительно. Ведь я любила завивать волосы, наряжаться, краситься…
Хотя, что странного? Все это не имеет смысла, когда твоя душа разорвана на лоскуты.
И снова я делаю остановку.
Как же невыносимо все это читать!
Фразы не такие объемные, какими они могли бы быть, но я чувствую все, что чувствует Альфия. И хоть в каких-то моментах она реально кажется мне обезумевшей, это не умаляет искренности ее переживаний.
17 июля 1937 г.
Не писала три дня. Не могла. Позавчера Д. вломился ко мне в комнату, будучи в каком-то невменяемом состоянии. От него мерзко несло спиртным. И с этим он явился ко мне ,зная, что я не приемлю алкоголь. Меня чуть не стошнило, пока он, шатаясь, словно неся неведомый груз, предъявлял претензии, дескать, я всех бросила… Авелию, его, родню…
Я не считала нужным оправдываться и как-то объяснять тот факт, что мне больно видеть нашу дочь, что я сразу вспоминаю о том ребенке, которого должна родить ему та убогая, что мне невыносимо от мысли, что я могу увидеть в глазах его родителей, наших друзей и близких… Об этом ведь наверняка в курсе все! Уму непостижимо, как муж меня унизил!!! О, Аллах! Я ненавижу не только его, но и всех, кто об этом знает , и даже тех, кому об этом лишь предстоит узнать!
Д. обвинил меня в том, что гордыня застилает мне глаза. Сказал, что я люблю только себя. Шайтан! Он взял меня силой. Изначально именно так! Уже в процессе я поддалась, обманувшись мыслью, что это может что-то исправить. Но после поняла, что с этим действием откололся последний обломок от моего сердца.
Я не хочу жить с этим дьяволом!
Зачем он говорит, что у меня нет выбора?
О, Аллах, прости, но он есть!
Как раньше – уже не будет никогда. Я не забуду. Не полюблю Д. снова. И уж точно я не смирюсь!
