Елена Тодорова – Я тебя не хочу (страница 111)
– Очередная херота, – бубнит Фильфиневич, заставляя меня оторваться от книги, которая, судя по всему, является зеркалом души Альфии.
Захлопнув дневник, прижимаю его к груди с твердым намерением прочитать от корки до корки.
– Осторожно, Дима! – ругаюсь, забирая у душегуба письма, которыми он сотрясает воздух. – С ума сошел! Это ведь древняя вещь! Хочешь, чтобы они рассыпались, как ковер?
– Да пусть рассыплются!
– Что там такого??? – спрашивая, заглядываю внутрь письма.
Больше двух слов выхватить не успеваю, как Фильфиневич выдергивает листок обратно и… рвет на кусочки.
– Ты долбанулся, дурачина? – злюсь, треская его дневником Альфии по голове. – Как смеешь уничтожать документы исторической важности?! Я тебя больше с собой не возьму!
В итоге ор стоит на все подземелье. Ведь Дима тоже рявкает:
– Это касается только моей семьи! Тебе незачем знать, что там написано!
– Ты, наверное, забыл, что это моя находка? – припоминаю, собирая клочки бумаги.
Люцифер препятствует, впиваясь в мои ладони своими чертовыми пальцами. Из-за этого между нами начинается какая-то нездоровая возня, которая грозит перерасти в настоящую драку.
– Мы в мечети, баран! Это святое место!
– Так не спорь со мной, Шмидт! Сдавайся!
Вместо этого я избиваю его дневником. От души. Уверена, что доходит до искр. Жаль, мы не в мультике, и мне их не увидеть.
Набив клочками пазуху под майкой, подскакиваю и бегу на выход. Только у двери, увидев кроссовки Фильфиневича, убеждаюсь, что он разулся. Надо же, как мило… Ох, вовсе нет! Вскочив в кеды, вылетаю в коридор. Чтобы запутать оленя, направляюсь в сторону пруда. Но не тут-то было! Дима улавливает, куда я движусь.
– Подожди меня, ведьма! – горланит вдогонку. – Заблудишься же!!!
Недалек от истины.
Успешно миновав лабораторию, сворачиваю не в тот коридор, из-за чего оказываюсь в крыле с тюремными камерами. Там, лишь при первом же взгляде на ржавые прутья, мне становится плохо. Голова идет кругом, тело тяжелеет и ноги подгибаются… Упала бы, если бы демон не подхватил. Когда он прижимает к груди, прячу лицо в изгибе его шеи. Не спрашиваю, куда несет, и в целом ни словом больше не перечу.
Вскоре мы добираемся до коттеджа.
– Не понимаю, зачем ты порвал письмо… – ворчу, пока клеим кусочки. Люцифер молчит, сохраняя угрюмое молчание. Позволяет мне прочитать, но сам при этом будто нервничает – много курит и напряженно вглядывается в мое лицо. – Эта женщина сообщает Альфии о связи с ее мужем… – говорю задушенно. – Твой прапрапрапрадед изменял жене? Эм… Ну это же странно… Он ведь очень сильно ее любил… Как так?..
Не знаю, отчего я так реагирую, но эта информация вызывает у меня острую боль – кажется, словно сотни пчел жалят мою грудь изнутри.
– Ага… Новости из прошлого все лучше и лучше, блядь!
– Эм… Мне пора... – бормочу невнятно. Тяжело дышу. Сердце вспухает, будто над ним не только пчелы поизмывались, но и чья-то невидимая рука отстегала крапивой. – Я пойду.
Выходя из-за стола, не ощущаю почвы под ногами. И все же, прижимая к груди дневник Альфии, заставляю себя двигаться к двери.
– Куда ты? – окликает Фильфиневич. – Мы же договаривались провести вечер вместе.
– В другой раз, бердэнберем минем[1].
Ума не приложу, откуда это обращение берется. Я даже не в курсе, что это значит. Само собой как-то вырывается. Я же просто спешу покинуть коттедж.
Торопливо шагаю между кипарисами, как вдруг… Совсем рядом, по дороге, которая расположена за деревьями, проносится скорая, а за ней – несколько полицейских машин.
– Стой. Не ходи туда, – выбивает запыханно нагнавший меня Фильфиневич.
– Почему?.. Что происходит? – шепчу я растерянно.
– Ни хрена хорошего, – мрачно заключает он.
[1] Бердэнберем минем (татар.) – единственный мой.
60
© Амелия Шмидт
Когда в коттедж заявляется полиция, я стою перед Люцифером на коленях. Злющим взглядом его прожигаю, пусть и вынуждена смотреть снизу вверх. Ненавижу за то, что заставил облачиться в форму прислуги, чтобы продемонстрировать всем и каждому, что я нужна здесь среди ночи сугубо ради уборки.
– Нет, сейчас ты не можешь пойти домой, Шмидт. Во-первых: это небезопасно. Во-вторых: то, что тебя все это время не было в комнате, наверняка уже заметили. Нужно хоть какое-то алиби, – вот как душегуб аргументировал решение, в котором меня волновало вовсе не то, что он озвучивал.
– Какое алиби, Дима? Ты прикалываешься? Для чего это алиби?
– Просто, блядь, притащи сюда свой сраный инвентарь, Ли, – потребовал душегуб резким тоном, прежде чем начать расчетливо крушить и без того многострадальную гостиную.
И вот он – театр абсурда: Эдуард Дмитриевич, Катерина Ивановна, Саламандра, полицейские – на пороге, Хозяин – на диване, и рядом я, еложу тряпкой по полу.
Эта гребаная сцена открывает мне глаза на то, о чем я ни при каких условиях не должна была забывать.
Мы не на равных. Дима стыдится меня, когда дело касается его близких. Я для него всего лишь жалкая служанка.
Не то чтобы я рассчитывала на нечто большее, чем просто секс… Но вся эта ситуация внезапно ранит. Воспаляются те глубинные гнойники, которые я привыкла залечивать обыкновенным обесцениванием своих чувств.
Господи… Нужно всего лишь восстановить полетевший пофигизм.
Каждый вдох – как перезагрузка системы. Но мое сознание поверх поломанных кодов снова и снова выдает «FATAL ERROR[1]».
«За что ты так со мной?» – генерирует мой мозг бойко, выливая этот вопрос во взгляд.
В один миг кажется, что я этот укор выкрикиваю вслух. Ну, если не я, то упомянутое ранее существо. Оно неотступно бродит внутри меня и наводит смуту.
– Что здесь происходит? – вопрошает Эдуард Дмитриевич строго.
Люцифер же на удивление невозмутим.
– Псарня разбушевалась, устроила погром. Пришлось вызвать Амелию, – поясняет он исключительно флегматично.
Видеть его не могу. Тошно.
Рискую посмотреть на остальных хозяев. В глазах добросердечного Дмитрия Эдуардовича гуляет, будто сквозняк, сомнение. Взгляд Катерины Ивановны выражает более сложную эмоциональную смесь. Есть в нем и возмущение, и грусть, и отвращение.
К кому? Ну явно не к сыну. А значит, ко мне, хоть на меня эта дамочка даже не смотрит.
– Второй час ночи, Дмитрий, – сечет она высоким резким тоном. – Эксплуатация трудового персонала в это время недопустима.
Гнусная Саламандра шевелит губами, словно бы воображая, что все это говорит она. Вот же звезданутая!
Убеждаю себя, что их отношение меня не беспокоит. И все же краснею от негодования. За грудиной вспыхивает малодушная жажда мести. Ничего не могу с ней поделать… Строю планы!
Люцифер спокойно, с присущей его праздной особе ленцой, отбивает:
– Ты же знаешь, как я не люблю беспорядок, мама. И ты знаешь, почему.