Елена Тодорова – Тебя одну (страница 18)
— Да, — выдыхаю, сдавая бой, который толком не успела начать. — Иду.
12
© Дмитрий Фильфиневич
Еще мгновение. Сука, всего мгновение.
Сердце набатом. Эхо в ушах.
Ну вот и все. Шмидт уходит.
Я выдыхаю. И то, что держал на исходе сил, рушится.
Тело бьется в судорогах, словно из него выскоблили душу. Добить бы эту тварь ногами. Лишить сути, которая не дает жить. На кой хуй мне полная комплектация, если я, блядь, невыездной?! А?! На кой?!
Да, мать вашу… В утиль приговор.
Эта ебучая дрянь на жмуре собирает себя по кускам. Как есть, с грязью, юркает в разодранное тело и обратно под ребра укладывается. Похрен ей на сквозняки, значит. Даже в таком состоянии — разбитая и окровавленная — духовной пищи жаждет: хрипит, скулит и ноет. Требует, зверюга. Вымогает, прикладывая все силы, чтобы лишить меня опоры.
Скрежет. Хруст. В хлам.
В легких будто полости образуются. Новый глоток воздуха — не вдох, а тупо надрыв. До пупка тянет. Сука, не развязать бы.
Но воля и тут берет над болью верх. Использую ее как костыль.
Расправив плечи, пытаюсь разложить смятую в кизяк грудь. Не с первого раза, но мне это удается. На инстинкте следом откидываю голову — рассчитываю, что таким образом раскрою деформированные дыхательные пути и облегчу процесс поступления кислорода. Со скрипом, но срабатывает.
Второй вдох чуть тише, с привкусом железа.
Как только тело охватывает жар, по взмокшей спине, вдоль трещащего от напряжения позвоночника, поднимается могильный холод.
Знал бы, что способен утащить — не сопротивлялся бы.
Но я ведь понимаю, что все это лишь тупые заигрывания. Затяжная пытка. Гребаная дрессировка, которая истязает, но не убивает.
Тело парует и трясется. Расползается по заплатам.
На трясущихся ногах делаю шаг назад. Потом вперед. Снова назад. Топчусь, словно боец, которому осталась секунда до нокаута.
Последняя секунда… Новая последняя секунда.
Какого хуя только спрашивал?! Осознавал же, что этот удар мне не выдержать!
Закрываю лицо руками. Забывая о дрожащей на кончиках пальцев сигарете, тру, пока не нагреваются мышцы.
«Спокойно», — твержу себе.
Но это лишь раздражает. Потому что спокойным быть невозможно. Самообладание лопнуло, как долбаная труба, и теперь все дерьмо льется наружу.
Не могу остановить.
Зубы сжимаются так, что челюсть сводит. Рука сама собой тянется к лежащей на краю стола стеклянной пепельнице. Машинально взвесив ее тяжесть, в надежде израсходовать хоть малую часть бушующих за грудиной эмоций, с размахом отправляю в стену.
Удар. Дребезг. Град мелких осколков.
А мне не легче. Конечно же, мне, сука, не легче.
Но если сравнивать, тишина действует еще хуже. Намертво вцепляясь в затылок, загоняет в чертову яму.
Вдох. Шаг. Выдох. Шаг. И так без остановок, как по цепи.
Выбрасываю бесцельно дымящую сигарету. До хруста сжимаю кулак. Столько энергии туда уходит — не измерить. С яростью разбиваю о ебаную кирпичную стену. Физическая боль врывается в тело стрелой. И лишь тогда чуть отпускает.
В груди тупой отклик. Уже не боль, а чистое зло. Оно и раздувает вены, приказывая сердцу стучать ровнее. На этой тяге вытаскиваю себя из этого мрака.
Зайдя с террасы в дом, закрываю на ключ сначала внутреннюю дверь, а затем, в спешке обмотав окровавленную руку кухонным полотенцем, запираю со стороны крыльца парадную.
Не могу здесь оставаться.
Слишком близко к Шмидт. Слишком тесно с ней. Слишком рискованно.
Нащупываю в кармане брелок. Пиу-пиу. В темноте хищно мигают фары.
Рывком распахиваю дверцу машины. Бесформенной грудой вваливаюсь в салон — целостности ведь до сих пор не ощущаю.
Машинально пристегиваюсь и тут же сам с себя ржу.
Сука, словно есть что ломать!
С-с-сука…
Сцепление, одно нажатие на кнопку старта, и двигатель с урчанием оживает.
Ладони на руль, подошвой ботинка на газ — это стандартная схема. Но, блядь, проблема в том, что я ни рук, ни ног не чувствую.
Вырваться бы из этой туши. Сбросить ее как шмотье. Начать где-то заново.
Да только вот… Понимаю, что так нельзя.
Пустила свое тело в расход, значит.
Со сколькими была? С десятками? С сотнями? Сама хоть помнит?!
Нельзя было ее тогда отпускать. Закрыть, как сейчас, и похрен на все эти личные границы, общие уроки и данные в отчаянии клятвы.
Я, блядь, в курсе, сколько раз облажался. Многое проработал. Но с этой ебанутой ревностью, маниакальным собственничеством и вытекающей из этих чувств паранойей, я, сука, сколько бы ни жил, ни хуя поделать не могу! Все это во мне намешано, как в адском котле. Двадцать четыре на семь кипит, достаточно одних лишь мыслей о том, где Шмидт и с кем.
Что уж говорить о сейчас?! Об этой проклятой ночи!
Психика — сеть оголенных проводов. Замыкает. Вспыхивает. Выгорает.
Хотел, чтобы Лия это ВСЕ опровергла, выцарапала мне за такие предположения глаза и тем самым вытеснила из моей груди черноту. Она же, наоборот, эту гниль углубила.
И что теперь?
Взять ее вот такую — использованную, затасканную, грязную? Взять?
Трудно принимать трезвое решение, когда в твоем сознании существует семь человек. Первый — беспощадный варвар — убить ее готов. Второй — долбанутый дикарь — заставить силой покориться. Третий — бесстрашный воин — найти и уничтожить всех, с кем она спала. Четвертый — деспотичный хан — унизить еще больше, продав в бордель похуже. Пятый — жесткий казак — отпустить с Богом, оставив на волю судьбы. Шестой — угрюмый старик — забив на секс, заставить дальше говорить, хладнокровно нажимая на раны, чтобы выжать все, что ее жрет. Седьмой — главный долбоеб — не дав себе оправиться от этой агонии, выкатить чертовой Белле кольцо.
Каждая из этих личин рвет меня, требуя безграничной власти.
В груди пульсирует так, будто рвется наружу не сердце, а гребаный вулкан. Я не могу его сдержать, иначе разнесет всего меня.
Нужно принимать решение.