Елена Тодорова – Это всё ты (страница 100)

Чувствую, как Ю находит мою руку под столом. Собрать волю в кулак не успеваю, как она ее сжимает. Пока втягиваю воздух, сплетаемся пальцами.

– Так манит поцеловать тебя, – шепчу ей в ухо.

Щеки заи, конечно же, алеют. Отметив это, ухмыляюсь.

А потом… Папа начинает говорить.

– Хочу выразить благодарность своим сыновьям. То, что мы прошли, является тяжелейшим испытанием, выдержать которое не каждый взрослый способен. Я горжусь тем, как достойно прошли его вы, мои сыновья. Тем, как вы поддерживали маму. Тем, что ни на секунду не усомнились в моей невиновности. Вы были моими глазами, ушами, руками, ногами и… моим сердцем здесь.

После этих слов особенно трудно сдерживать эмоции. Грудь обжигает изнутри. Дышать становится нереально тяжело. Слышу, как начинает плакать Ю, а сам и пошевелиться боюсь.

Папа встает, поднимая бокал. И нам всем тоже приходится.

– Ян, – толкает, глядя мне в глаза. И я впервые жалею, что пригласил Ю. Пробивает так сильно, что я попросту охреневаю от поднявшегося за грудиной шквала. – Сын, тебе было сложнее всех. В неполные семнадцать ты взвалил на себя и семью, и расследования. Знаю, что это сделал бы каждый из моих детей. Но так случилось, что выпало именно тебе. Сын, – папа берет новую паузу. А я тем временем прикрываю глаза и судорожно перевожу дыхание. После уже не имею права сорваться, иначе это поставит под сомнение то, что заключает человек, которого я не могу подвести даже под страхом смерти: – Ты вырос в момент и стал тем мужчиной, которым я не просто по-отечески горжусь… Я восхищаюсь тобой как человеком. Знай, что никого лучше тебя, смелее, сильнее, преданнее и добрее я за свои сорок семь лет не встречал. У тебя уникальный набор личностных качеств. Спасибо тебе, сын, что ты именно такой. Спасибо тебе за заботу о маме и братьях. Спасибо тебе за мою свободу. И спасибо тебе за тебя.

Хорошо, что я не пью. Когда папа заканчивает, просто выхожу из-за стола и направляюсь к нему, чтобы обнять.

– Люблю тебя, – выдыхаю я. – Счастлив, что ты дома. И… Для меня важно каждое сказанное тобой слово. Знай, что я все мотаю, пап. В тяжелые моменты… Пап, ты всегда со мной в любой критической ситуации, – постукиваю себя по виску. – Я вспоминаю, что ты говорил, и я… В общем, я просто понимаю, что сделал бы ты, и поступаю так же.

– Это лучшая отдача, сын, – улыбается папа. – Но я все равно считаю, что у нас тот случай, когда ученик превзошел своего учителя. Поверь, я в свои девятнадцать был тем еще беспредельщиком.

– Ну… – окончательно смущаюсь я. – У тебя и отца такого не было.

– Это точно, сын. К сожалению, у меня не было никакого.

Возвращаюсь на свое место. Все делают вид, что принимаются за еду, но по большей части, конечно же, изначально ковыряемся. Гораздо позже волнение отпускает и позволяет нормально есть.

– На пару минут, сын, – отзывает меня папа после ужина, когда все идут в гостиную, чтобы раскидать по ковру конструктор, как в старые-добрые времена.

Иду, конечно. И тема, которую отец поднимает, не удивляет нисколько. Она ожидаема.

– Ты же помнишь, что нужно быть осторожным? Эта девочка… Я понимаю, что у тебя сильные чувства к ней. Но давай как-то с трезвой головой, сын. Вы очень молоды. Она так вообще… Зреть и зреть. Не сделай ребенку ребенка.

– Вообще-то, Ю восемнадцать, – высекаю глухо, но ровно.

– Я в курсе. Но это не отменяет того, что ей необходимо вырасти и окрепнуть духовно.

Вздыхаю.

– Согласен, па. Да мы и не спим, ясно? Не из-за чего волноваться.

– Сегодня не спите, а завтра…

– Ладно, ладно. Я тебя услышал.

– Вот и молодец.

Возвращаемся в гостиную. Смотрю на маму, Ю и братьев… И допираю, что должен и их забрать.

– Кто хочет в кино и в пиццерию?

– Я, – подскакивает Бодя.

– Ну… Можно, – толкает Егор.

– Какая пиццерия? Только поели, – удивляется мама.

– А я никуда не хочу, – тупит Илюха.

Приходится жестами дообъяснять.

– Ок, – роняет типа в одолжение, пока краснеет моя Ю.

Забираю всех, в общем. Толпой валим к выходу. Уже на пороге оборачиваюсь. Вижу, как папа обнимает маму, и разбирает так, мать вашу, сильно, что слезы, сука, просачиваются. Благо во дворе темно. Только это и спасает, когда высыпаем.

– Ты же с нами? – спрашиваю Ю уже в гараже. – Ненадолго.

– С удовольствием.

59

…когда еще терять сознание от поцелуев, как не сейчас?

Ночью Одессу заметает. И вечером, если верить прогнозам синоптиков, ожидается вторая волна снегопада. Однако внутри стадиона «Грифонов», благодаря закрывающейся крыше, сохраняется стабильная температура. Мне вполне комфортно на трибуне в спортивных штанах и в футболке Нечаева.

Заканчивается первый тайм. Борьба разворачивается яростная. Оно и неудивительно, все-таки финал студенческой футбольной лиги.

Я не могу оторвать взгляда от поля. Многие парни круто играют, но мой Ян… Он выдает какую-то особенную, очень мощную энергетику. Он в своей стихии. Он ею управляет. Слежу за ним, и внутри все бурлит.

Один – один.

Как ни стараются команды, вырваться вперед не удается.

Мяч уходит за боковую линию. Последний коснувшийся возвращает его на поле. Непродолжительный розыгрыш между соперниками, и с высокой подачи мяч летит в сторону наших ворот. Голкипер выступает, чтобы отразить тот с выгодной для себя позиции. Однако практически сразу же происходит новая атака в другой угол. Болельщики на трибунах подскакивают в тот момент, когда Ян подцепляет мяч носком бутсы и выбивает его из наших ворот ударом через себя.

Разнотональный шквал голосов – от радости до огорчения. И сирена оповещает о конце первого тайма.

Срываюсь в сторону прохода, чтобы спуститься вниз. Когда достигаю поля, Ян уже ждет меня у ограждения. Раскрасневшийся, вспотевший, растрепанный, учащенно дышащий, ухмыляющийся и безумно обаятельный… Не может не вызвать ответную улыбку.

Поднявшись на носочки, перегибаюсь через забор, чтобы обвить руками его шею. Он обнимает и прижимает настолько крепко, насколько это, учитывая преграду, возможно.

– Ты феноменален, Ян Нечаев! Восхищаюсь. Горжусь. Люблю.

Он не отвечает. Ничего не говорит.

Пройдясь ладонями по моей спине, стискивает талию и легонько вдавливает между ребрами пальцы, призывая тем самым отстраниться, чтобы тут же впечататься в мой рот своим. Прикрываю веки и с волнением отдаюсь жгучей ласке.

Мы еще не целовались при друзьях и знакомых. Осознание того, что они смотрят на нас, смущает. Но лишь в первые секунды контакта.

А потом… Я обо всех забываю.

Соль на губах Яна странным образом усиливает знакомый и любимый вкус, который он снова и снова дарит мне. Дурманит, разгоняет кровь, учащает сердцебиение и кружит голову. Бетон под задрожавшими ногами вдруг ощущается зыбучим песком. С вибрациями сквозь мое тело проносится электричество. Глубоко в земле разряжается эта энергия, сотрясая весь стадион.

Как иначе объяснить взрыв шума, который накрывает нас с Нечаевым горячей волной?

Гул голосов, гудки вувузелы, глухой свист дымовых шашек и, наконец, мурашечная силовая а капелла «На небі[19]».

Ерунда, что нет музыкального сопровождения. Мое сердце превращается в барабанную установку. И, похоже, отбивает куда громче выдаваемого фанатами ритмичного топота.

Разъединяясь, смотрим друг другу в глаза. И вновь сливаемся в поцелуе.

– Нечаев! – горланит тренер Безугленко.

Я вздрагиваю и спешно отталкиваюсь.

Ян смеется, облизывает губы и, удерживая меня за талию, подмигивает.

– Мне пора, – произносит, мило тронув пальцами косички, в которые я заплела волосы от висков до макушки.

Под воздействием его шаловливых глаз и чарующей улыбки вспыхиваю.

– Конечно. Беги скорее, Ян, – тараторю взволнованно.

– Иди-иди, капитан, – материализуется рядом с нами Мадина. – Мы свою работу сделали. Кадры зачетные получились, да, Кексик? – обращается к Валику.

Нечаев ухмыляется, чмокает меня на прощанье и направляется в сторону раздевалок.

– Вы же не будете публиковать подобные фото? Это не имеет никакого отношения к футболу.