Елена Тодорова – Это всё ты (страница 102)
– Правда.
– Ну и… Пошли вы! – выпаливает Кира униженно.
И убегает.
– Нечай рыскает взглядом по трибунам. Ищет тебя, – шепчет мне Мадина. – Иди, успокой его. Нам нужна победа.
Я понятия не имею, как это сделать. Но знаю, что должна.
Стискиваю кулаки, перевожу дыхание, разворачиваюсь и начинаю спускаться. Оказавшись у ограждения, где около получаса назад целовались, ловлю всполошенный взгляд Яна. Складываю пальцами сердце и улыбаюсь, чтобы заверить, будто все хорошо. Он встряхивает головой и смеется.
А затем… Раскручивает такую игру, о которой еще долго будут говорить в футбольных сообществах. На пару с Самсоновым с таким драйвом носятся по полю, откровенно кайфуя от игры и даже безбашенно подтанцовывая между удачными финтами, что я сама едва удерживаюсь на месте.
Была бы возможность, выскочила бы к ним.
Хотя бы ради того, чтобы вытрясти застывшие за грудиной комки боли.
Думаю, выбежать на поле хотела бы бо́льшая часть болельщиков. Трибуны ликуют, громоподобно поют, горланят задорные речовки и в целом очень активно дают поддержку.
Не переставая следить за игрой, пытаюсь придумать, что написать Святу, чтобы его боль стала хоть чуточку меньше.
«Мы тебя не предавали…»
«Мы не спали…»
«Мы не обманывали тебя…»
«Мы не хотели тебя ранить…»
«Я собиралась тебе все рассказать…»
Любая из этих фраз кажется еще более травмирующей и в чем-то даже лицемерной. Наверное, лучше промолчать. Не пытаться оправдаться там, где не может быть прощения. Тяжело, но я должна нести полную ответственность, не приуменьшая свою вину и рассчитывая на какие-то поблажки.
И при этом… Я должна держаться стойко, чтобы не волновать Яна.
Идут последние минуты матча, когда на мой телефон попеременно рвутся дозвониться – то мама, то папа. Я, естественно, не принимаю. Они знают, что я на игре. Этого достаточно. Терпеть очередные допросы я не обязана.
Отправляю сообщение на мамин номер.
Она практически сразу отписывает.
Но…
Нечто странное.
В полном недоумении таращусь на эти фразы, а понять, в чем дело, не могу. Вскидываю голову и вижу, как Самсонов выбивает мяч с нашей половины поля к воротам противника. Там его на грудь принимает Кравченко. Скатывает по телу к ногам и дает пас Фомину. А тот – Игнатьеву. Но успешно завершить атаку не удается. Голкипер соперников отталкивает мяч ввысь.
Разочарованный гул на трибунах. Доли секунды… Нечаев подпрыгивает, возвышаясь над другими игроками, и мощным ударом головы загоняет мяч в ворота.
Цифры на табло меняются. Сначала счет с единицы на двойку в пользу наших, а через мгновение после этого, заставляя трибуны взреветь, обнуляется таймер.
В висках стучит напоминание, что нужно ехать домой. Сердце трещит из-за Свята. Из-за всего произошедшего в общем – камень висит на душе. Но я делаю усилие над собой, отбрасываю тревожные мысли и блокирую негативные чувства. Поднимаюсь и бегу к Яну, чтобы еще раз насладиться, как Мадина сказала, своей любовью.
Ведь и правда, когда еще терять сознание от поцелуев, как не сейчас? А вдруг завтра всего этого просто не станет?
Страшно… Гоню эти мысли, пока ничего не подозревающий Нечаев со смехом выставляет над ограждением ладони. Отталкиваюсь и буквально падаю на них. Вытягиваю руки и ноги, будто в танцевальной поддержке. Ян, поднимая еще выше, переносит меня на поле. А там… Высоко-высоко подбрасывает. Кажется, что я парю. И, что удивительно, это не пугает. Расслаблена и уверена настолько, словно реально умею летать. Восторг выталкивает из груди смех. Когда Ян ловит меня обратно, внутри все как будто сжимается. Но лишь на миг. А потом все начинает взрываться новыми залпами фейерверков и будоражаще пульсировать. И с этими пьянящими ощущениями Нечаев вновь меня подбрасывает. Эйфория достигает невообразимого пика. Я падаю и, наконец, оказываюсь в объятиях Яна. Еще до того, как он целует, внутри меня становится так сладко, что кажется, умираю от блаженства.
Но…
За это уж точно умереть не жалко.
60
На улице темно и холодно. Но задерживает меня в машине Яна не страх замерзнуть. Смотрю на него, и к глазам подступают слезы. Хоть и сидим в глухой зоне между домами без света, а предательский блеск, очевидно, все же в полумраке заметен.
– Ты чего? – толкает Ян в замешательстве.
Привычно улыбается, сверкая совершенной белизной зубов. Залюбовавшись, по памяти дорисовываю то, чего невозможно увидеть. Жаль, слишком быстро эта эмоция стынет на лице Яна. Вздохнув, он тянется через консоль и касается лицом моего лица. Медленно, нежно, чувственно, и, должно быть, уже бессознательно выводит большими пальцами на моих раскрытых и подрагивающих ладонях круги. Мурашки созревают где-то в районе запястий, проворно бегут под манжеты курточки и разносятся по моему телу колючим холодком.
– Ю… – протягивает Ян тихо и ласково. – Ты расстроилась из-за того, что мне предложили место в сборной? – спрашивает, как и всегда, прямо. – Хочешь, я откажусь? Доучимся. А потом как-нибудь…
– Нет, ты что?! – выпаливаю спешно, забывая о том, что еще мгновение назад с трудом сдерживала слезы. – Я очень рада за тебя, Ян! Соглашайся, конечно. Такой шанс выпадает далеко не каждому… И… Это ведь твоя мечта!
– Моя мечта – это ты.
Закусывая губы, пытаюсь сдержать рвущийся из груди всхлип. Но долго сдерживаться не получается. Сдавленно, со вздохом, выталкиваю эту тяжелую массу переживаний.
– Дело не в том, что ты уедешь в Киев, Ян… – шепчу отрывисто. – Я тебя буду ждать. Клянусь!
Изо всех сил стараюсь не проводить параллель с прощанием со Святиком, которое происходило в августе.
Нет. Это тут точно ни при чем!
С Яном совершенно другие отношения. Совсем другие чувства!
– Не в том? А в чем тогда? – допытывается терпеливо.
– Папа с мамой звонили весь матч… А потом какие-то странные сообщения прислали… Мне как-то страшно домой идти… – к горлу подступает ком, но я сглатываю и, всячески пытаясь контролировать эмоции, выдергиваю руки из ладоней Яна, чтобы сжать ими его лицо и прижаться крепко-крепко. – Кажется, что мы больше не увидимся…
– Пиздец, Ю, – выдыхает приглушенно. – Давай, с тобой пойду.
– Нет! Так будет только хуже!
– Почему, Ю? Вот сейчас… Они тебе, блядь, что-то наговорят…
– А есть что? – толкаю на автомате. Просто пытаюсь справиться с тревогой логически. – Ну что они могут сказать, Ян? Мне, конечно, неприятно то, как папа с мамой думают о твоей семье, но… Это не влияет на мое личное отношение к вам.
– Давай я зайду, Ю, – настаивает Нечаев, будто не слыша меня. – Зайду и все им объясню.
– Нет, Ян, нет! Не усложняй. Я ведь лучше своих родителей знаю! Их нужно подготавливать постепенно. Нельзя просто поставить перед фактом. Сейчас вот… – сглатывая, тщательно подбираю слова. – Романа Константиновича оправдали. Со временем мама с папой привыкнут к мысли о его невиновности и пересмотрят свое отношение в целом.
Но как ни стараюсь, вижу, что раню Яна. Он, хоть и привык скрывать, что несправедливые суждения об отце его задевают, передо мной не выдерживает. Дернувшись, отворачивается. Вцепляется ладонями в рулевое колесо. Шумно переводит дыхание.
– Блядь, Ю… Ну вот… Блядь! – не сразу справляется с эмоциями. Из-за этого злится. А я вся сжимаюсь и покрываюсь мурашками. – Как прикажешь мне тебя сейчас отпустить?
Накрываю его ладонь своей. Сжимая, заставляю отпустить руль. Тяну к груди. Притискиваю к ключице. Он сгребает пальцы в кулак и замирает. Поглаживаю, в надежде расслабить, обеими руками.
– Я не могу не пойти, Ян, – убеждаю, пронизывая каждое слово мольбой, в которой одно-единственное желание – чтобы он меня понял. – Возможно, они на нервах из-за Усманова… Кажется, они узнали про обвинения… Ну, я так предполагаю, потому мама написала, чтобы я не общалась со Святом.
– Хах… – выдыхает Ян ошарашенно и хрипло. – Я хренею! Что за… – скрипит зубами, явно силой себя останавливая.
– Я пойду, Ян, – тараторю быстро. Боюсь, что он сорвется и скажет о моей семье что-то плохое. И понимаю его чувства, и за своих обидно. – Напишу тебе, как только смогу. Не переживай, хорошо? Главное, что мы друг друга понимаем! Если надо будет потерпеть, я смогу! А ты?
Ян вздыхает и растирает свободной рукой лицо. Вижу, как она трясется сейчас. Да и в той, которую я сжимаю своими ладонями, чувствую эту дрожь.
– В каком плане потерпеть, Ю? – шелестит он сипло и рвано. – Что ты подразумеваешь?
Я вновь сглатываю, перевожу дыхание… Но в голове и в груди так стучит, что с ума сойти можно. Глаза жечь начинает, а в висках возникает резкая боль. Кажется, что физически какая-то хворь меня поражает. Но расклеиваться нельзя.
– Напишу, Ян, – бросаю спешно, целую его руку и выскакиваю из машины, прежде чем он успевает еще что-либо сказать.
Бегу к подъезду, наматывая на ходу шарф. Куртку застегнуть не получается, так что просто стягиваю ее на груди, как халат.