Елена Тодорова – Это всё ты (страница 99)
Ах, мать вашу… Эти трепещущие ресницы, эти сладкие веснушки, эти розовые губки.
Раскрасневшаяся и такая милая моя зая, а пробивает бесконтактно током, словно целая электростанция. В сердце. На поражение.
– Верю, Ян.
– Для меня это много значит, – шепчу отрывисто. Так много, что дыхание в который раз спирает. – Лова-лова, Ю.
Прижимаясь к ее губам, язык в ход не пускаю. Просто замираю в моменте, потому как разбирает с такой, сука, силой, кажется, что все чертовы клетки подвергаются гребаной аномалии деления. Каждая на две, три, четыре… Меня множит и шатает.
– Погнали, – толкаю хрипло, машинально касаясь пальцами губ.
Не вытираю, а запечатываю на них вкус Ю.
С отцом встречаемся во дворе. Он выходит из беседки, когда гремит железная дверь, через которую мы с Ю проходим. По пряному аромату мяса понимаю, что он здесь не просто курит, а готовит ужин. Во дворе снег лежит, а ему хоть бы хны. Вспоминаю, как говорил, что скучает по грилю. Причем не по самому мясу, а конкретно по процессу приготовления.
Вижу его здесь, и сердце, мать вашу, тут же притормаживает. Все еще не верю, что он дома. Все еще не верю! Двигаться не прекращаю, но, чтобы подавить резко нахлынувшие эмоции, вынужден несколько раз сглотнуть и с шумом втянуть носом воздух.
– Роман Константинович, добрый день! – восклицает взволнованно Юния, еще до того как останавливаемся.
– Привет, – отвечает папа, прищуриваясь и приподнимая уголки губ.
Возможно, не для всех очевидно, но именно так он улыбается. И лично для меня в этой мимике гораздо больше тепла, чем в самой широкой ухмылке.
– Вы так похожи на Яна… То есть, он на вас! – выдает Ю нервно, заставляя меня рассмеяться. Папа выгибает брови и приподнимает уголки губ выше. – Все ваши мальчики вылитые вы, оказывается.
– Оказывается, – хохочет незаметно подкравшаяся со стороны дома мама. – Мне нравится это определение! Оказывается! Оказывается, все мои дети похожи на тебя, родной! Надо же! Что бы это могло значить?..
– Простите… – выдыхает зая сконфуженно.
Я обнимаю ее за плечи, чтобы успокоить, но остановить смех не могу. Прижимаюсь губами к ее уху и, как ни торможу себя, вибрирую изнутри из-за сдерживаемого хохота.
Хорошо, что мама находит слова и возможность заверить Юнию:
– О, все в порядке, Ю. Мне, правда, понравилось твое замечание!
– Эм-м… Окей.
– Ян, ну что ты девочку на морозе держишь? Веди к ребятам. Мы сейчас тоже придем. Мясо готово.
– Понял.
Заходим с Юнией в дом. Скидываем верхнюю одежду.
– Ой, я шарф, наверное, оставлю, а то у меня на шее пятна… Неудобно.
– Гонишь, зай? Ты же спаришься. Блядь, точно мама говорит, я свинюка. Прости, – извиняясь, чмокаю в одно из тех самых «пятен». – Прикрой волосами, – сам укладываю пряди. – Вот так. Ништяк. Ниче не видно, клянусь.
– Точно?
Ну… Если не шевелиться.
– Конечно. Пойдем.
– О-о-о, моя Афродита! – протягивает Илья с совершенно неадекватными интонациями, едва мы входим в столовую, где они накрывают на стол. – Я в тебя так влупился, пипец! Ты мне каждую ночь снишься!
Это че еще за хуета?
Когда понимаю, что ему там снится, меня молниеносно в жар бросает.
– Остынь, блядь, брат, пока я тебе «кабину» не снес, –предупреждаю приглушенно, но агрессивно.
Да и по взгляду, думаю, все понятно. Илюха смотрит волком, но спорить не смеет. Демонстративно отворачивается.
– Блядь, брат, – ржет тем временем Егор.
– Опять из-за этой девчонки ссоритесь, – бухтит мелкий.
– Заткнись! – рявкаем на него всей троицей.
Он нам, конечно же, факи выкатывает. С двух рук.
Ржем хором, что бесит малого больше всего.
– Тупые мудилы.
– Давай-давай, продолжай, сопля, – подначивает Егор. – Давно мы не наблюдали, как мама тебе рот мылом моет.
– Да ты, бл… – бомбит Бодя. – Пусть кому-то из вас пасть вымоет! Гребаные шакалы!
– Мы свое отмыли, – гогочет Илюха.
– Мало!
– Ой, ну, прекратите, – пищит Ю. – Не надо так… Вы же братья.
Мы еще громче ржем.
– Черт, зай, – обнимаю ее. – Мы не прям всерьез друг другу глотки рвать готовы. Это так… Легкий стеб. Кровные братья – это всегда как банка с тараканами. Кто-то кому-то на башню присел, и понеслась. Но лапы друг другу мы отрывать не планируем. Даже мелкому. Да, Бодя?
– Да!
– Илюх, а ты че скажешь? Объясни Ю, что такое воспитательный процесс в семье с четырьмя комплектами яиц.
– Это… Бойня.
– Сделай своей зае тройню таких же вандалов, как вы, – фыркает малой, ошарашивая нас всех таким щедрым предложением. – Пусть сама убедится. А я вот уже сейчас уверен, что она ни хрена не справится.
– Это что там за идеи, а?! – кричит из гостиной мама.
Я смеюсь, только чтобы растормошить застывшую Ю.
– Не отключайся, прошу, – выдыхаю ей в висок. – Ну, сорян, зай. Сорян. Привыкай, пожалуйста, потому что терпеть тебе это все еще долго. Пока эти яйценосители не вырастут.
– Так что тут за идеи, яйценосители? – строго одергивает входящая в столовую мама. – Бодя, тебя сколько, радость моя, предупреждать? Ты еще не понял, что будет с твоим черным ртом, поросенок, за все эти «на хрен», «похрен» и «ни хрена»?!
На самом деле все, включая старших парней, замолкают и вытягиваются по струнке с самыми серьезными лицами. Ведь следом за мамой идет папа, а с ним уже никакие шуточки и отмазки не прокатят.
– Ма, – бормочет Бодя, поглядывая на отца глазами, полными слез. – Да хрен – это растение же, ну… Именно его я и имел в виду!
С трудом сдерживая смешки, упираем с братьями взгляды в пол.
– Конечно! Именно его!
– Не надо… Не ругайте Богдана, – вступается неожиданно Ю. – Он, наверное, на нервах слова попутал. У меня так тоже бывает.
Тут уже ни мы, ни мама, ни папа стопорнуть рвущийся из нас хохот не можем. Разряжаем обстановку дружным и громогласным.
– Очень я сомневаюсь, что ты
Зая стойко держит лицо, несмотря на румянец. Пожимает плечами, оставляя последнее замечание без комментариев.
Мама вздыхает и оглядывает накрытый стол.
– Ладно, борзята. Смотрю, все готово у вас. Молодцы. Давайте садиться.
Так и поступаем.
Первые минуты выдаются какими-то неловкими. Всем тяжело справиться с эмоциями. Смотрим то на отца, то друг на друга и, блядь, часто моргаем, чтобы втупую не разрыдаться.