Елена Тимохина – Мастера заднего плана (страница 27)

– Можно ли при его помощи усилить природные способности … примерно на полчаса?

– Предпочтительней природный адреналин, – усмехается Слава. – Больше ничего не надо?

Работа у него не пыльная, разговоры разговаривать, хотя, надо признать, попадаются те еще занозы в заднице. Я, например. Дав понять Володе, что из угоды ему дипломатом быть не желаю, я объявил доктору, что становится психом тоже не собираюсь.

– И каковы шансы, что ты сможешь? – спросил Слава.

– Ровно такие, как и у вашего пациента, с которым вы в Казани играли в шашки. Как кстати, его фамилия?

Фамилию мой старший друг отказался сообщать, но имя назвал – Виктор.

– Я рад, что в полиции все обошлось, но меня беспокоит твои гости.

Он имеет в виду мое взаимодействие с потусторонними существами.

На минуту доктор отлучается, он приносит магнитофон, потому что наши разговоры он записывает на пленку. По моей версии, люди не воспринимают призраков непосредственно и узнают о них в лучшем случае по фактам. А вот факты – часть общественной практики и вещь несомненная. Можно сказать, это главный продукт общества.

Отсюда отмеченная мной дихотомия духа: он имеет облик реального человека, но метод воздействия неочевиден, что намекает на необъективное восприятие образа. Он существует и не существует одновременно, что и подтверждает его двойственность. Не помню, сам ли я это сформулировал или прочел где-то.

Доктор пытается прокрутить мою теорию в сторону духовного начала, но думаю, что его попытки посчитать ее следствием душевого расстройства выглядят тщетными. Я настаиваю на их объективности.

Славу интересует, прибегал ли я к помощи духов в личных целях, но я ответил отрицательно. Не люблю, когда посторонние над этим шутят.

– Мне от них ничего не надо, им от меня – тоже, так о чем разговаривать?

Наши беседы позволили мне значительно продвинуться в постижении потусторонних объектов. Теперь я знаю, что обращение к духам происходит в моменты неуверенности и стресса, именно внутренняя неустойчивость инициирует духовные поиски.

Доктор уверен, что я способен вызывать призраков, как актер – вышибать слезу. Похоже, на понимание рассчитывать не приходится, и все же пробую объяснить, что во время драки я столкнулся с новой субстанцией.

– Внешне они не отличались от людей, только без лица.

Насчет лиц я преувеличиваю, да и весь рассказ – брехня, которую выдумываю на ходу, стараюсь, чтобы было нескучно.

– Как же вы общались?

– Они не пытались войти в контакт, молчали.

– А что ты чувствовал?

Не знаю, что отвечать, потому жалуюсь:

– Подавляли.

– Бессловесные существа вызывали у тебя агрессию?

Когда Слава берется исследовать «эго», хочется убраться подальше. Возражать ему бесполезно, все равно он определил меня в деструктивную группу, куда помещает своих неудачных пациентов. Таким людям самостоятельные решения вредны, не говоря о том, что мы представляем опасность для нормальных людей.

Вячеслав Иванович не отстает от меня, пока не вытягивает всё, включая про фрагмент паззла, который я вытащил из рук Петрония. Я порадовался, что картонка подошла, а вот Слава – наоборот разгневался. Сказал, что у меня обострение, пора показаться врачу в психушке, потому что я со своим заболеванием в игольное ушко не пролезаю. Это значит, что он не хочет брать на себя ответственность. Я нетерпеливо ждал, пока он закончит, и надеялся, что он забудет про лекарства. С таблетками я становлюсь вежливым, но сильно торможу. Алия зовет меня тугодумом. Еще привираю, даже того не замечаю. Говорю, что двадцать лет заказываю доставку, хотя доставка в Москве только четыре года как появилась.

Вячеслав Иванович на меня немного сердится, но вранье его немного успокоило. Как врун я ему более эмпатичен. Его легко обдурить, чем я и пользуюсь. Вот Володя – другое дело. Он поверит мне в духов, только если я предоставлю объективные улики, а это значит, надо поискать знаки. Тот, кто ищет, обычно находит. К сожалению, таблетки вызывают сонливость и притупляют бдительность, а мне нужен ясный ум, поэтому я не буду их принимать. Не хочу превратиться в идиота.

На прощание доктор спрашивает, нет ли у меня каких вопросов. Интересно бы узнать, почему его выгнали из диспансера, но задавать личные вопросы – верх наглости, так мы обсуждаем Петрония.

– А это что за личность? – спрашивает Слава.

Мало что про него знаю, скрытный был человек. Постоянно цитировал. Вот к примеру: «Есть тайна двух, но у троих нет тайны, и знают все, что известно четырем».

– Нет, не латынь, а Фирдоуси. Из Шах-наме. Это я знаю.

Вячеслав Иванович не любит делиться информацией, зато поглощает чужие секреты, как губка. Питается он ими что ли?

А я не хочу, чтобы он лез в мою жизнь, а это как раз то, что он делает. Сует мне свою визитную карточку на прощанье, хотя его номер забит у меня в телефоне.

После окончания приема задерживаюсь в коридоре и объявляю, что доктор занят. Через дверь слышу, как он звонит Ильдасову и сообщает, что я опасен, и меня надо отправить на освидетельствование и оформить инвалидность. У него как раз есть на примете хорошая клиника.

Я не ухожу, пока не выясняется, что мой родственник категорически против.

Вечером за чаем Володя хочет со мной поговорить, но делает вид, что смотрит по телевизору программу новостей. Одновременно я читаю с телефона статью из британского журнала, которую дал мне Вячеслав Иванович. Текст на английском (я его не знаю и загоняю в переводчик), зато нет проблем с названиями препаратов, которые за два года я перепробовал все. Дядя качает головой и советует мне не валять дурака.

Я жду, пока он изыщет способ упаковать сложный механизм моего жизневосприятия в простой стереотип (т.е. в психбольницу), но он никак не придет к решению, и мы прослушиваем новости по всем каналам, где муссируют вопросы «а что происходит вообще?» и «что делать-то с этим?».

Утром дядя уходит, оставив мне денег. Я уже сам могу зарабатывать, но так сложилось. В нашей семье куча несообразностей, которые кажутся нам естественными. Меня смущали шорохи в коридоре и на кухне, словно меня посетила целая команда.

– Кто ты? – крикнул.

Звуковые колебания могли идти от колонок, которые я иногда забываю выключить, тогда в ушах стояло шуршание. А тут ровный голос. Я сосредоточился и расслышал слова:

– Пришел со всеми.

Этот незнакомый дух вел себя беспокойно: сдвинул кресло, рассыпал книги, а ведь они стояли ровной стопкой. Потом он ушел и хозяйничал в туалете. Странный малец.

Сильно захотелось пить, и я отправился на кухню, таща проблемы за собой. Под ногами захрустел сахар.

Некоторым нравилось оставаться невидимыми, а вот дядя Боря, едва проявившись, начинал требовать к себе внимания

– Проходи. Блины будешь? – послышался его голос.

Он подоспел как раз к завтраку, значит, будем жарить блины. Мучная пыль поднимется клубом. Я смотрел как заворожённый. Блин блинский, запах из детства, как возбуждает! И присутствие дяди Бори, дядьки под пятьдесят с криминальным прошлым, оживляло картину.

Мой гость стал замешивать тесто. Я почувствовал, как поднимается жар. Пошевелил пальцами. Жарко, как на раскаленной сковороде. Пол – нагретое докрасна железо. На губах, щеках и подбородке – ощущение раскаленного масла. Уже вздулись волдыри от ожога. Пятки тоже поджаривает, я едва стою на ногах.

Спрашиваю дядю Борю, готов ли он приступить к делу.

– А в чем проблема? Я тебе должен что? Так ты говори, не стесняйся. Я тут почитай всем должен.

– Ты должен убить меня или забыл?

– Ах, ты об этом. Так дело вроде сделано. Я слегка перепутал, заказ был не на тебя, а на другого парня. Того, кто умер в метро. Не могу вспомнить, как его звали.

– Петроний? А может, Кузьмин?

– Не могу вспомнить. С головой совсем плохо. Кажется, я скоро уйду от вас. Не будешь поминать меня лихом, Генька?

– Не буду, дядя Борь.

– Жарить дальше? – Он выдыхает прямо на меня, и поток воздуха с ароматом алкоголя вливается в меня.

После его ухода жар остывает. В прихожей трезвонит звонок, снова гости. Это Алексей, больной с бандажом. Я спрашиваю, как он меня разыскал. Все просто, он получил мой адрес в регистратуре довольно хитрым способом, который предпочитает держать в тайне.

– Возьму на пиво? – спрашивает он, при виде мелочи, разложенной горками.

У нас дома кучки монет везде разложены. Их оставляет Володя.

– Бери.

Раньше я их забирал купить мороженое и ничего плохого не случалось.

Чтобы начать разговор, спрашиваю, как его шея. Все хорошо. То, что психиатр посчитал порезом бритвы, оказалась ссадиной от кошачьих когтей, весьма глубокой. Не будь кот животным, мой друг предъявил бы ему покушение на убийство. Версия самоубийства Алексея не подтвердилась, и перед ним извинились.

Алексей поинтересовался, откуда у меня на скуле синяк, и я рассказываю ему про драку у метро. Он живо интересуется подробностями и авторитетно заявляет, что меня заказали. Он лично знает братьев Сокловых, которые устраивают такие грязные дела.

Он обзванивает своих знакомых, чтобы узнать детали, но одного забрали в полицию, другой – в больницу. Во всем виновата девчонка, из-за которой и произошел замес на Зубовской площади.

Она увидела толпу рабочих и закричала: «Месите парня, он вашу зарплату заныкал». – «А кто ты такая?» – «Ильдасова», – отвечает.