Елена Тимохина – Краснознаменный отряд Её Императорского Высочества Великой Княжны Анастасии полка (солдатская сказка) (страница 13)

Увы, доктора постигло разочарование. Из набора инструментов исчез один из зондов. В лавке антиквара их было три, так значилось в приложенной описи, но сейчас одна ячейка пустовала. Люди, которые его не знали, сказали бы, что Николай Васильевич слишком хладнокровен, раз способен горевать о пропаже инструмента в то время, как у него умерла жена. На самом деле доктор грустил – не сколько о зонде, сколько о том, что в мире нет совершенства.

Эту вещицу могла прихватить горничная София в качестве прощального сувенира – подобно сороке, девушка обожала все блестящее. То, что его любовница оказалась воровкой, задело Пустовойта и вязло внутри него мутью, которая лишало света ее прощальный облик. Обращаясь к инструментам, он теперь всякий раз вспоминал о том, что зонда не хватает. Лучше бы она украла что другое.

– У нас одинаковые саки. Но у меня замочек, там государственные бумаги, – заметил попутчик.

– Вы инженер? – спросил его Пустовойт, от которого не укрылась уверенность, с которой тот рассуждал о марке стали.

Сосед ничего не ответил и сделал вид, что любуется, как поезд несется на всей скорости по открытому пространству. А вот горничная боялась, что они едут слишком быстро.

Стук колес скоро перестал его занимать, и попутчик представился. Его звали Генрих Коль. То, что его сосед был молод, но успел многое пережить, вызывало у него уважение.

– Воевали?

– Да, ранен, получил отпуск.

По-немецки Пустовойт говорил с небольшим акцентом, и Коль благоразумно не стал уточнять, на чьей стороне он сражался.

– Я тоже предвкушал замечательный короткий отпуск с такой прекрасной погодой, радовался всю неделю… Приехал в Мюнхен, вечером было всё ещё сухо. Утром встаю – дождь льёт как из ведра. Облака висят низко, никаких просветлений. Да, думаю, давненько у меня такого мокрого отпуска не было.

Обсудив погоду, он переключился на железную дорогу и принялся рассказывать про вагон, оснащёнными газовым и электрическим освещением, паровым отоплением и воздушным тормозом Вестингауза. В ответ он тоже надеялся на интересную историю.

– Я заметил, что вы пользуетесь успехом у прислуги. Наша горничная явно выражает вам знаки расположения.

– Я вдовец.

– Извините.

Г-н Коль переменил тему и принялся рассказывать про своего друга, который считал перелеты на дирижаблях вообще, и цеппелинах в частности, более комфортными, чем поезда.

– У меня есть знакомый граф, он близок императору, так вот он обожает дирижабли, говорит, что ничто не сравнится с ними по удобствам, и в кают-компании для него даже установлено «облегченное» фортепиано, сделанное из авиационного сплава дюралюминия.

Потом он спросил у доктора таблетки или желудочную микстуру, пожаловавшись, что работы было так много, что он едва не лишился печени, прибавив, что тогда много пил. Как долго? На протяжении двух, нет… пяти лет.

– С тех пор меня мучают желудочные колики.

Э, да у тебя цирроз, сказал себе доктор. Отечность лица, желтые глаза, бледность кожи.

Разве могла микстура помочь его разрушенной циррозом печени?

Коль выпил капли, посчитав, что они на спиртовой основе, потом отвернулся к стене и захрапел. Вот и стало веселее, усмехнулся про себя доктор, у которого сна не осталось ни в одном глазу.

Доктор с неловкостью переносил повышенное внимание горничной к себе, но потом заметил, что к его спутнику Стефания столь же предупредительна. Однажды, выйдя из купе, чтобы в очередной раз навестить устричный вагон с гробом Валерии, Николай Васильевич застал горничную у себя в купе. Инженер спал, и она поправляла на нем плед.

Вездесущий Николас заглянул и напомнил, что инженер попросил разбудить его перед станцией. Он схватил его за плечо и принялся тормошить. Чтобы не мешать проводнику, доктор вышел в коридор. Горничная уже поджидала его, от нечего делать она играла с проводками и звоночками.

Замуж выходить ей не хотелось, но она думала о будущем, лучшие парни ушли на фронт, и приходилось брать из того, что осталось.

Продев полотенце сквозь пальцы, она спросила, чем может быть ему полезной.

Доктор поморщился. Еще немного – и она станет трепать его за уши.

На остановке случайно выяснилось, что в лице инженера они имеют дело со значительной персоной. Отправление поезда задержали из-за того, что Генрих Коль долго не мог с кем-то соединиться по телефону. Хотя машинисту это не понравилось, он ничего не мог поделать, и теперь гнал состав на большой скорости.

Инженер признался, что микстура подействовала, по этому случаю они с доктором выпили вишневой наливки, потом шнапса. Спиртное развязало языки.

– Я рад, что вам полегчало. После телефонного звонка у вас испортилось настроение, – заметил Пустовойт.

Генрих Коль признался, что неприятности преследуют его по пятам. Доктор решил, что паранойя – его профессиональное заболевание. Почти на каждой крупной станции инженер бегал к начальнику и давал телеграмму, информируя о своем передвижении и задавая вопросы о состоянии путей.

– Кому какое дело до того, приедете вы в срок или опоздаете? – не мог понять Пустовойт.

– Дело не во мне, а в этих бумагах, они стоят того, чтобы о них позаботиться.

Инженер принялся рассказывать о новом оружии. Его речь звучала бессвязно:

– Оскар Слепович. Опять нужны деньги, которых в казне нет. Вам интересно про ракеты?

– Мне, собственно, это незачем знать, впрочем, не помешает, – ответил доктор.

По словам инженера, ракетные орудия устанавливают на самолет-ракетоносец.

– У французов есть самолет «Ньюпор-16», но мы продвинулись значительно дальше.

Пустовойт пробормотал, что не знал, что в войне применяются ракеты.

– Об этом мало кому из гражданских известно. Военные применяют ракеты против бомбардировщиков. Это зенитные реактивные системы залпового огня имеют многозарядные пусковые установки на авто шасси и на станках. Используются зенитные ракеты с зажигательными боевыми частями. Досягаемость их по высоте составляет свыше 3 км, что позволяет успешно отражать налеты вражеских дирижаблей.

Доктор выразил недоумение, что дирижабли так сложно поразить.

– О, эффективность ствольной зенитной артиллерии крайне низка. Всей английской зенитной артиллерии удалось сбить только один цеппелин, – возразил инженер.

Он продолжал:

– В этом виде оружия мы далеко опередили противника. В России у военных имеется лишь концепция стрельбы зенитными ракетами на ведение прицельного огня. Самих ракет нет и в помине.

Незадолго до Зальцбурга г-н Коль стал проявлять нетерпение и настоятельно требовал у машиниста остановки, здесь не предусмотренной. Тот пытался возражать, но инженер настаивал, ссылаясь на чрезвычайные полномочия. Он перетряхнул свой багаж в поисках документов, их подтверждающих, по предъявлении которых железнодорожник вынужден был уступить.

На станции спутник доктора покинул вагон и отправился на вокзал, чтобы отослать телеграммы. Доктор обнаружил, что его саквояж, на время оставленный без присмотра, был раскрыт.

В купе заглянул проводник, который сделал объявление:

– Поезду предписано остановиться на станции Грумау, нас не пускают в Зальцбург, где готовят торжественную встречу дирижабля. Во время стоянки вы можете зайти в кафе на вокзале, оно открыто до полуночи. Только осторожней, на платформе недостаточно света.

На площади собралась толпа людей, нарядно одетых по случаю прибытия дирижабля, фотограф вел съемку. Доктор помахал ему шляпой, и тот навел на него камеру.

Пробежал по перрону Николас с чемоданчиком и устремился на поиски спекулянтов табаком, с которыми была назначена встреча. К нему присоединился Генрих Коль, выразивший желание купить сигареты. Заодно инженер решил осмотреть новые вагоны, которые размещались на подвижных тележках мюнхенской фабрики. Вслед за ним и доктор вышел на перрон. Проводник Николас оказался прав, половина фонарей не горела. Люди скользили в темноте, как рыбы на глубине.

У здания станции дежурил пышноусый фотограф с камерой на треноге, который представился:

– Фотограф-любитель, г-н Штейнбрехер.

Он направлялся в Зальцбург, но его не пустили, и тогда он решил задержаться на соседней станции, откуда тоже можно сделать фото дирижабля.

Прогулявшись, Пустовойт вернулся в свой вагон. Лучше бы он это не делал. Некстати объявилась Стефания, сластолюбие ее открылось во всей неприглядности, и она потащила доктора в устричный вагон, где бы им никто не смог помешать. Пустовойт попробовал отказаться, но она решительно увлекала его за собой, а он думал только о том, чтобы не потерять саквояж.

Очутившись в холодном вагоне, Стефания начала разоблачаться, она вообще отличалась решительностью. Она нашла пустой бочонок и велела доктору сунуть туда саквояж, чтобы не мешал.

Следовало торопиться, твердила горничная, увлекая доктора за собой. Товарный вагон выглядел не лучшим образом, самым чистым местом был гроб, закрепленный веревками между деревянными ящиками и мешками. Бочки с устрицами стояли отдельно. В проход между бочками и ящиками и нырнула Стефания, не выпуская руку доктора. Окна были забраны решетками, в которых во время движения свет то исчезал, то появлялся в такт колесам. Сейчас светлая полоса застыла – состав не двигался.

Стефания открыла объятия с бешеной горячностью, которая делала её сродни славянским беженцам, оставшимся на перронах. Она мигом скинула платье и осталась в нижнем белье. Доктор отметил, что у неё шелковая рубашка с кружевами – она надела ее недавно, когда уходила к себе. Видно. Стефания уже тогда задумала то, что сейчас намеревалась осуществить.