Елена Станиславская – Любомор (страница 16)
Кончено. Хотя бы это – кончено. Вместе с сумкой за борт будто улетела усталость. Распрямились плечи, шире распахнулись глаза, и Тьяна снова ощутила себя живой. Пусть отравленной, но живой.
В чистом небе мелькали чайки. Палуба приподнималась и опускалась, словно сорочка на груди океана. Ровно и тихо ревел двигатель. Вода, разрезаемая паромом, билась о борта и шипела.
Впереди, блестящим монолитом из камня и металла, восставал Вельград. Силуэты небоскребов, казалось, складывались в какую-то мелодию – наверное, модный жаз. Тьяна подумала: «Даже тут не обошлось без ядовитого, пусть и частично, растения», и губ коснулась улыбка.
Название нового жанра было сокращением от слова «жасмин». Лет пять назад, когда жаз только заявлял о себе, масло жасмина пользовалось большой популярностью – считалось, оно придает бодрость и вдохновение, граничащее с дерзновенностью. Выражение «давайте добавим капельку жасмина» вначале обрело переносное значение, затем превратилось в «кап жас», а после подарило название музыкальному направлению. Оно славилось тем же, чем и жасминовое масло. Заряженные энергией жаса, «шлёпки» танцевали под него в Вельградских клубах ночи напролет.
Задумавшись о токсине в корне жасмина, Тьяна не заметила, как приблизился город. Береговая линия, засаженная портовыми кранами, грузовыми судами и пароходами, казалась затуманенной из-за дыма и влажного морского воздуха. На причалах бурлила жизнь: матросы, торговцы, грузчики и пассажиры текли двумя пестрыми потоками – к заливу и от него. Гудки кораблей, шум портового люда и крики чаек сливались с далеким, но настойчивым гулом города. Вельград звал.
Тьяна поймала странное чувство: словно одна реальность сменилась другой. Остров с академией остался позади, сумочка с уликами утонула, и Вельград вдруг показался иным, чем раньше – не таким отталкивающим. Сердце наполнилось предвкушением чего-то нового. Тьяна, чувствуя, как сверкают глаза, повернулась к Мару.
Он сказал:
– А теперь обсудим условия нашей сделки, Островски.
Глава 9. Дом на Верху
Это должно было случиться. Тьяна внутренне подобралась и исподлобья взглянула на Мару. Она знала, что сделки не избежать, и оставалось лишь надеяться, что Медович даст скидку: плата за молчание и помощь с уликами могла оказаться слишком велика. Колючие мурашки пронеслись по спине, будто кто-то провел по ней букетом осыпавшихся роз. Мысли заметались, пытаясь предугадать, какую цену потребует неожиданный союзник. Поняв, что не может скрыть волнение, Тьяна поспешила перейти к делу:
– Чего ты хочешь? – голос звучал неважно.
– Для начала совсем немного. – Мару подал ей руку и помог сойти на берег. – Буквально пустяк.
– Для начала? – переспросила Тьяна, встраиваясь в толпу вслед за Медовичем.
Проигнорировав вопрос, он сказал:
– Тебе придется стать моей девушкой. Не волнуйся, это всего на одну ночь.
Тьяна замерла, ошеломленная словами Мару. Мурашки, устав кусать кожу, перекинулись на внутренности. Сузив глаза, она вгляделась в лицо Медовича, но не прочла ответа. Что это значит: «стать девушкой»? И как понимать: «на одну ночь»? Мозг зацепился за последнее слово, накатила удушливая волна, и голос Вэла вдруг прозвучал в голове: «Не притворяйся наивной овечкой, Тьяна».
– Что ты имеешь в виду? – щеки запекло от стыда и гнева. – Если ты решил, что можешь воспользоваться мной… – она сжала кулаки.
– Нет. – В глазах Мару вспыхнуло удивление. – Разумеется, я
Из жара Тьяну бросило в холод, а затем снова в жар. Захотелось ударить себя по лбу за дурную догадку. За то, что меряла других мужчин по Вэлу, хотя обещала так не делать. За то, что всё еще помнила навалившееся тело и отвратительно-горячую простынь, боль и пустоту, щелчки ножниц и падающие в раковину пряди – после их с Велимиром «ночи».
Ночи, на которую она не давала согласия.
Как и Млада.
Должно быть, печаль и злость отразились в чертах Тьяны, потому что Мару сказал:
– В рамках наших ролей ты сможешь влепить мне пощечину. – Его лицо оставалось серьезным, но в глубине глаз искрили смешинки: словно снег мелькал на фоне летней зелени. – Почему-то мне кажется, что тебе придется по душе эта идея.
Тьяна фыркнула, медленно разжала кулаки и устремила взгляд на окна небоскребов, выкрашенные закатным солнцем. Под ними ютились трехэтажные дома, точно нарядные дети у ног взрослых: одетые в красные кирпичные платья, отороченные барельефами и ажурными пожарными лестницами, они ждали своего часа, чтобы вырасти. Тьяна не раз видела, как к невысоким – по нынешним меркам – домам пристраивали один, два, а то и три этажа. Город рос и вширь, и ввысь. Иногда этот процесс казался Тьяне враждебным и захватническим, а порой – естественным, как сама жизнь.
– Нам надо изобразить несчастную пару? – уточнила она.
– Да. Я буду негодяем, а ты жертвой. Что скажешь, Островски?
– Думаю, у меня получится. – Тьяна тронула шляпку и отвела глаза.
Они свернули с Водной улицы на Жемчужную, где разномастный люд отдыхал от морской качки. Из сигарной потянуло травянистым дымом, из кофейни – жареным зерном и выпечкой, а из газетного киоска – типографской краской. Издали прозвенел трамвай и долетел окрик торговца калачами.
– Знаешь, почему эту улицу назвали Жемчужной? – неожиданно спросил Мару, глядя то ли на вывески, то ли сквозь них.
– У нас урок истории?
– Да, – невозмутимо кивнул Медович. – Вся жизнь в Вельграде – один нескончаемый урок истории. Ты не заметила?
– Были бы все вопросы настолько простыми, как этот, – покачав головой, Тьяна ответила: – Здесь мистерианцы добывали жемчуг.
– Нет. Здесь мистерианцы добывали моллюсков. А жемчуг они выбрасывали. Когда оссы впервые прибыли сюда, тут повсюду, – он обвел пространство рукой, – валялись драгоценные перлы. Бери не хочу.
– Ты это к чему? – Тьяна наморщила лоб.
– Иногда сокровище – не то, что кажется.
– Да, мистерианцы ошибались, выбрасывая жемчуг, но…
– Думаю, ошибались как раз другие.
– Урок истории превратился в урок философии? – легкая усмешка коснулась Тьяниных губ, и Мару ответил тем же. Успокоившись и осмелев, она спросила: – Зачем нам изображать пару?
– Нужно привлечь внимание одной особы, но ее не интересуют ни деньги, ни связи, ни симпатичные юноши. – Тьяна отметила, что Мару поскромничал, не использовав слово «красивый», хотя явно намекал на себя. – Так что мне совершенно нечего ей дать.
– А если я ударю тебя, это ее заинтересует? – Тьяна подняла брови.
– Если ударишь, заплачешь, сделаешь вид, что ужасно расстроена – надеюсь, да. – В задумчивости он вскинул руку, и к тротуару тотчас вильнул таксомотор. – План банальный и ненадежный, как эраклейские часы, но другого нет.
Пропустив Тьяну, Мару сел рядом, сказал адрес, и угловатый «Дюз-и-Бергович», потолкавшись у обочины, встроился в поток. В машине пахло старой кожей сидений, бензином и дешевым табаком: точь-в-точь как в дедушкином «Дюзе», ныне гниющем в сарае у родителей. Дед, сколько помнила Тьяна, мечтал о серебряном покатом «Еллинеке», но деньги в семье тратились на другое: когда есть долги – тут уж не до желаний. Чтобы случайно не загрустить, Тьяна задумалась: куда они едут? К загадочной особе, чье внимание хочет привлечь Мару? Нет, клубы еще не открылись, да и Медович что-то говорил про платье. Значит – за ним.
По улице, названной Мару, Тьяна догадалась: таксомотор направлялся на Верх, но не на запад, где возвышалась башня Девы, а на восток – к музейному кварталу, носящему прозвище Семь Верст. Тьяна не слишком интересовалась искусством, не считая ядоварения и переводов. Всеми своими познаниями в картинах и скульптурах она была обязана Власте – та писала маслом, лепила из глины и, по мнению Тьяны, подавала надежды. Сама подруга так не считала и частенько жаловалась, хлюпая носом: «Никогда мне не висеть на Семи Верстах!». Все знаковые произведения искусства, созданные признанными творцами империи или купленные за деньги от продаж магических ядов, выставлялись в музейном квартале. Многие художники мечтали оказаться там, но зачастую начинали и оканчивали свои карьеры в Низу – в крохотных галереях «не для всех», в школах живописи, а то и в парках, рисуя за медяки портреты детишек. Верх был для богатых, успешных, высокосословных. А Низ – для тех, кто стремился на Верх.
Таксомотор, пробившись сквозь загруженную Средню, покатил по верхнему Вельграду. Закат догорал, зажигались фонари, и лиловая дымка опускалась на город, но настоящие сумерки были еще впереди. Тьяна прильнула к окошку. Она слишком редко бывала в этом районе: в музеи не ходила, богатыми друзьями не обзавелась. За стеклом плыли чистые улицы, деревья и дома. Ни одного небоскреба, ни одной развалюхи – лишь стройные ряды кирпичных зданий. У одного – колонны с головами-снопами, у другого – клыкастые и рогатые мистерианские маски, у третьего – башенка точно из сказки, у четвертого – лепнина в виде головы Хитвика и дубовых ветвей. Если приглядеться: каждый хорош по-своему. Если не приглядываться: хороши все вместе.
«Дюз-и-Бергович» плавно остановился у трёхэтажного дома, будто сложенного из песочного печенья. Тьяна окинула его заинтересованным взглядом: желтый кирпич при строительстве использовали крайне редко. А зря. Здание выглядело не броско, не вульгарно, напротив – благородно. Тьяне на ум пришло другое сравнение: его словно построили из замерзшего игристого вина, желтовато-льдистого и баснословно дорогого. За счет хитроумной подсветки и больших арочных окон дом казался легким, почти полупрозрачным, а еще – слегка заинтригованным. Выпуклые элементы над окнами походили на вскинутые брови. «Ну, чем удивлять будете?» – будто спрашивал он.