Елена Станиславская – Любомор. Академия ядов (страница 10)
– Слава ликам, – устало прошептала Тьяна.
Она предпочла бы, чтобы труп был всего один, Велимиров, но что уж теперь поделаешь. Лучше два мертвеца, включая жениха, чем вовсе без него. Если бы Вэл исчез из часовни, Тьяна утратила бы последний контроль, а с ним и жалкие остатки осмотрительности.
«Кстати, – напомнила она себе, – пора заняться сокрытием улик».
Появление Еникая спутало планы: сумочка с окровавленным содержимым так и провисела всю ночь на столбике кровати. Тьяна потянулась к ней, но неясное предчувствие заставило снова, в последний раз, направить окуляры на часовню. Вэла унесли, обмякший священник по-прежнему подпирал стену, а рядом с ним стоял и что-то говорил мужчина в длинном черном пальто: из левого рукава выглядывала серая перчатка, а правый пустовал. Волосы, стриженные в кружок и расчесанные на прямой пробор, лунно сияли сединой, однако на лице было не так уж много морщин. Кто он? Один из мастеров? В эту секунду мужчина, повернувшись, уставился на Тьянино окно. Прямо на нее.
Беззвучно охнув, Тьяна отпрянула. Нет, он не мог заметить ее: она не открывала створку, подглядывая через прореху в зарослях винограда. Вероятно, мужчина просто обернулся, проверяя, не подслушивает ли кто-нибудь разговор. Тьяна пожалела, что не умеет читать по губам. Сейчас священник выглядел еще бледнее и несчастнее, чем когда обнаружил труп, из чего она сделала вывод: беседа с одноруким мужчиной давалась служителю нелегко.
–
Отойдя от окна и спрятав бинокль, она принялась за дело. Для начала удостоверилась, что подкладка не протекла, после чего вывалила вещи в раковину. Перчатки и платок, вконец испорченные, тотчас вернулись в сумочку. Взяв испачканную бурым помаду, Тьяна содрогнулась и тут же отправила любимую «Розу юга» на выброс: прикоснуться к губам воском, искупавшимся в крови жениха, казалось немыслимым. А вот зеркальце, шпильки и духи Тьяна решила спасти: отмыть и забыть, где они побывали. Нестоличная, низкосословная бережливость давала о себе знать: вещи-то были хорошими. Особенно флакончик с ароматом дурмана, подаренный Властой.
Подруга не интересовалась ядами, но знала вкусы Тьяны. Сокружницы нередко проводили вечера за чаем и разговорами. Чаще всего обсуждали других, но иногда переходили на личные темы: Тьяна рассказывала о дедушке, детстве на ферме и любимых растениях, а Власта – о младшем брате, теплом бревенчатом доме на севере и художниках, которыми восхищалась. Брат Власты должен был вот-вот переехать в столицу, она очень ждала его, но потом отчего-то перестала упоминать. Тьяна решила, что юноше не удалось покорить Вельград.
Когда ее пузырек мечты об академии Старика наполнился маняще-сладкой реальностью, Власта всплакнула, пропала на полдня, а затем вернулась с перламутровым флаконом, перевязанным фиолетовой лентой. Тьяна знала, что это. Еще бы! Духи с дурманом. Дорогие и куда более недоступные, чем конфеты-ракушки. Она не стала отказываться от подарка, который был подруге не по карману. Напротив – выхватила, прижала к себе, сверкнула глазами, и Власта расхохоталась сквозь слезы. Тьяна тотчас нанесла аромат на кожу и, потянув носом, почувствовала теплую летнюю полночь. Пьянящую, цветущую, толкающую на безумства. О, дурман пользовался славой под стать своему имени. На юге ходила запущенная искусницами легенда: всякий мужчина, заснувший от запаха дурмана, влюбится в первую женщину, встреченную после пробуждения.
Видят лики, Тьяне пригодилась бы такая способность, но она знала: этот цветок дарит вовсе не любовь, а спутанность сознания, галлюцинации и нередко смерть.
Щелкнув застежкой, Тьяна повесила сумку на тот же кроватный столбик: вроде на виду, но в глаза не бросается. Вечером, когда они с Медовичем (что ж ему надо?) отправятся в город, она обязательно избавится от последних улик. Отдавать сумочку в мастерскую Тьяна, разумеется, не собиралась. Лучше уж утопить ее в глубине залива, подальше от берега, или бросить в костер какого-нибудь бродяги под мостом. Мару, может, и доверял швеям из «Однажды и навсегда», но Тьяна – нет.
Тщательно смыв кровь с перламутрового флакона, она переложила его в другую сумку – вторую и последнюю, с обтрепанными краями и штопаной подкладкой. Туда же отправились очищенные шпильки и зеркальце. Пузырек с «Кровобегом», после опустошения и промывки, наполнился золотистым маслом душицы. Оглядевшись, Тьяна выдохнула: на этом все.
А что же дальше? Как ей провести последние дни? Чем заняться, стоя на самом краю пропасти?
Сполоснув раковину и поплескав водой в лицо, она взглянула на часы. До первого занятия оставалось всего ничего. Интересно, не отменят ли учебу из-за гибели Вэла и незнакомой девушки? Внутри, заглушая робкий шепоток совести, сострадания и ужаса, зазвенело желание: сесть на скамью, разложить перед собой пустые листы, а дальше слушать, запоминать и записывать. Впитывать знания. Отравляться тайнами.
Тьяна горько усмехнулась. Что еще оставалось ей, кроме исполнения заветной мечты: хоть немного, насколько хватит сопротивляемости «Любомору», поучиться в лучшей академии княжества? Наверное, после отравления ей надо было пойти к сыскарям, написать заявление, лечь во врачевальню и тихо скончаться там. Тьяна ошиблась, понадеявшись, что смерть Вэла подарит ей жизнь. А другого антидота от «Любомора» не существовало.
Тьяна медленно открыла шкаф. Сменив форму и пришпилив к голове шляпку-таблетку, она оглядела себя в зеркале, прикрепленном изнутри к дверце. Вид – приличный, опрятный, а большего и не надо. Легкие следы утомления тоже не портили картину: тени под глазами – естественные спутники студента, на каком бы круге он ни учился. Главное, на лице не читалось страха. Он сидел глубоко внутри, запертый в реберной клетке.
Тем временем Погреб пробуждался. Из коридора доносился шум суеты: скрипели дверные петли, отбивали дробь шаги, насвистывались песенки. Перекинув через плечо ремень портфеля, а следом – сумки, Тьяна глубоко вдохнула и вышла из комнаты.
Вот и он – ее первый день в Старике. По-настоящему первый, не как вчера. Мимо, расплескивая кофе из чашки и ругаясь на чем свет стоит, пробежал всклокоченный коротышка-блондин. Окинув Тьяну рыбьим взглядом, к лестнице проскользила медноволосая эраклейка – все они ходили так, словно стояли в плывущей лодке, а не передвигали ногами. Тьяна подумала, что неплохо было бы встретить Еникая, но он так и не попался на глаза, а стучаться к нему она посчитала неуместным.
Ветер, свежий и прозрачный, подходил новому дню, точно фата невесте. Шуршала листва, и в этом звуке Тьяне чудилось что-то праздничное. Прижимая к боку портфель и сумку, она уверенно шла вперед. Волнения почти не ощущалось – по крайней мере, не больше, чем у обычной первокружницы. Тьяна чувствовала: маска сейчас сидела крепко, приклеенная усталостью, принятием своей судьбы и, главное, чувством ответственности. Ответственности за себя-прошлую, так мечтавшую учиться здесь.
Всего несколько занятий, каких-то пять-шесть часов – она не так много просила у собственной головы, вечно забитой «Любомором». Вот же он, Старик. Она в Старике! Никто и ничто не отнимет у нее этот день. Ничто и никто не заткнет уши, не завяжет глаза. Сейчас Тьяна жива и даже не сидит в тюрьме за убийство, которого не совершала, так почему бы не заняться мистерианским?
Хорошо, что вчера Тьяна додумалась расспросить помощницу настоятеля, где пройдет первое занятие, а иначе бы точно заблудилась. В Старике не подписывали корпуса и пренебрегали номерами домов. Попадая сюда, студент должен был просто знать, где что находится. Быть своим, сразу, с порога, – или притворяться, пока не станет.
Путь Тьяны лежал мимо часовни. Сердце сдержалось, не ускорило ход, и ноги тоже – только взгляд быстро скользнул по двери. Сейчас та наверняка заперта, чтобы верующие студенты и мастера ненароком не заглянули за ликовым благословением: тут нынче нужны не боголюбы, а уборщики с крепкими нервами. Стоило оставить часовню позади, как за спиной ударил колокол. Раз, второй и, помедлив, третий. Тьяна обернулась. Ученики и преподаватели, идущие к разным корпусам, как по команде замерли и напряженно прислушались к гулкому послезвучию. А затем, точно уловив приказ, все разом сменили направление и пошли в одну сторону. Тьяна настороженно огляделась – и последовала за остальными. Похоже, занятий все-таки не будет. Она не сомневалась: три удара, если перевести с колокольного на человеческий, означали «случилась беда».
Взгляд выхватил из толпы приземистую девчушку в фиолетовой форме. Судя по растерянному виду, тоже новенькая. Коренастой фигурой и бело-розовым лицом, словно вылепленным из зефира, она напоминала Власту. Значит, северянка.
Приблизившись, Тьяна тихо спросила:
– Первый круг?
Девчушка закивала, и шляпа-колокол, крупноватая для ее головы, съехала на глаза. Пиджак у нее, как заметила Тьяна, тоже был на размер-другой больше, что придавало телу кубическую форму. Вот тебе и хваленые «Однажды и навсегда»: изуродовали девчушку.