Елена Станиславова – Сквозь тёмные дни (страница 6)
… Daddy сожалеет, что мама Лильи не сообщила ему о своей беременности. Эту яркую женщину он забыть не смог. Даже когда через несколько лет создал семью, и у него родился сын. Где его семья? Свавы и Рунара больше нет. Стихия, несчастный случай. В Исландии не только вулканические извержения опасны. Во время Рождественских каникул жена и сын поехали на юг навестить родственников. По дороге произошло землетрясение, и их машина оказалась погребённой под оползнем и лавиной одновременно. Это случилось пять зим назад. С тех пор daddy живёт один…
Разговор затянулся далеко за полночь, но daddy сказал, что дежурит сутки через трое и ещё два дня будет отдыхать. Так что завтра оба смогут выспаться. Лилья будет жить в «детской». Она устала с дороги, ей давно пора спать, поговорить они ещё успеют.
Лилья уснула почти сразу, как только её щека коснулась подушки. А под утро ей приснился сон: молодой совершенно незнакомый светловолосый мужчина держит её за руку, они идут по заснеженному полю, а небо позади почему-то наливается красным.
2.2. Храннар. Чтобы не свихнуться
Храннара безумно (да, безумно в самом прямом смысле) тянуло домой. Нет, теперь уже просто в Гриндавик. Храннара просто обуревало желание увидеть, что осталось от его дома, и как выглядит всё ещё горячее лавовое поле, поглотившее его воплощённую мечту. Но поехать туда нельзя. Запрещено. Потому что опасно. К тому же часть дороги перегородил язык свежей лавы, ещё помаргивающей огненно-красными глазами.
Между прочим, он, Храннар Стейнн Гисласон, теперь чуть ли не национальная знаменитость. На главном новостном интернет-портале опубликовали кадры, вырезанные из прямой трансляции, — как извержение уничтожало дом Храннара, а также крупное фото самого Храннара и его ответ на вопрос, что он переживал в тот самый момент. И в телевизор он тоже попал.
В тот вечер Храннар жестоко напился. Так, что не мог самостоятельно добраться до своего временного пристанища, и владелец бара вызвал для него такси.
Храннар, вообще-то, не дружил с алкоголем. Он дал себе зарок всегда знать меру в тот день, когда его старший брат не вернулся на берег. Тем утром, после затянувшейся гулянки, Храфнар с дружками вышел в океан на отцовском рыболовном боте, чтобы, как он выразился, «немного проветриться». Что там случилось, так толком и не разобрались. Погодные условия были сложные, штормовому предупреждению компания не вняла, и к причалу бот вернулся с одним человеком на борту меньше. Тело брата так и не нашли.
Храннар в тот год как раз заканчивал школу. Отец начал отходить от дел — годы уже не те, здоровье пошаливало, и гибель старшего сына добила его окончательно. Средние братья не горели желанием делить квоту на троих. Поэтому Храннар уехал сначала в Рейкьявик, где в учебном центре получил свидетельство о профессии рыбака прибрежного лова, а потом подался в Гриндавик и нанялся на рыболовный траулер Gnupur.
И теперь, протрезвев после вчерашнего неумеренного возлияния, Храннар прекрасно понимал, что пьянка — дорога в один конец, причём в его случае конец этот будет быстрым и безрадостным. Он сходил на улицу и принёс из багажника машины большую коробку из твёрдого картона, до которой пока не доходили руки, вытащил из неё несколько картин — ими он особо дорожил и по этой причине забрал с собой при эвакуации, и рулон двухстороннего скотча. На дне коробки остался лежать складной этюдник с принадлежностями для рисования — углём, карандашами, акварелью, акрилом, пастельными мелками и картонной папкой с бумагой. Но всё это пока Храннару не особо требовалось — его руки ещё дрожали.
Через час стена напротив кровати стала слегка напоминать зал галереи современной живописи, где готовится временная выставка. Храннар с некоторым удовлетворением оглядел результат кастомизации своего пристанища, оделся и пошёл в «Бонус» разжиться готовой едой на обед.
Ближе к вечеру, когда уже совсем стемнело, тоска навалилась на Храннара с такой силой, что его опять потянуло в ближайший бар. Однако вместо этого он вытащил из коробки этюдник, устроился за низким столом — не сказать, что это было очень удобно — и стал рисовать рыболовный корабль в океане.
Храннар настолько ушёл в этот процесс, что его ноздри защекотал терпко-солёный морской воздух, а в ушах зазвенели надрывные крики чаек. К ночи картина была закончена, и Храннар водрузил её на свободное место в своей «галерее».
«Завтра нужно разжиться холстами. Буду рисовать, чтобы не свихнуться», — решил он. Уснуть Храннару удалось не скоро — перед глазами всё стоял язык огненной лавы, тянущийся через пустошь, покрытую белыми мазками снега, к его такому же белому дому.
2.3. Лилья. Встреча в баре
Вновь обретённый daddy уехал на суточное дежурство в дата-центр, и Лилья оказалась предоставленной сама себе. Все необходимые утренние дела она уже переделала — выспалась, под завязку наполнилась капучино из навороченной кофемашины, позавтракала подогретым круассаном и скиром[10].
Время подходило к полудню, но за окном по-прежнему висела густо-синяя тьма, разрываемая пятнами света от уличных фонарей и фарами проезжающих по улице машин. В кладовке нашёлся пылесос, и часа полтора Лилья неторопливо занималась уборкой квартиры. Потом включила телевизор, лениво пощёлкала каналы, пока не наткнулась на старую голливудскую комедию, досмотрела её до конца. Перекусила остатками вчерашнего лосося с цветной капустой. Взяла с книжной полки оригинальное издание детектива Джеймса Хэдли Чейза в мягкой обложке (и ещё раз удивилась обилию книг в отцовской квартире), прочитала несколько глав, после чего её невыносимо потянуло в сон. Она свернулась калачиком на уютном мягком диване, накрылась колко-пушистым пледом ручной вязки и задремала. Когда проснулась — за окном снова висела та же мгла, подсвеченная фонарями и городским трафиком, только теперь эта мгла показалась Лилье не густо-синей, а сизой — поваливший с неба мокрый снег добавил в её палитру светлых оттенков.
Несмотря на ненастную погоду, Лилье очень сильно захотелось выйти из дома и глотнуть этого сырого холодного воздуха — в конце концов, на улице плюсовая температура, а мокрым снегом в январе её удивить сложно. И через десять минут Лилья уже шагала по узкому тротуару вдоль улицы, ведущей в центр (daddy сказал, что он называется Рейкьявик-101). Снежные хлопья, падающие на тротуар и проезжую часть, тут же таяли (Лилья тогда ещё не знала, что под дорожным покрытием проложены трубы с обраткой системы центрального отопления).
Людей на улице прибавилось, с обеих её сторон сияли витрины магазинов и вывески развлекательных заведений. Дверь одного из них распахнулась, и дорогу Лилье на несколько мгновений преградила молодая пара — оба не совсем твёрдо держались на ногах. Но Лилья замерла на месте не только поэтому. Звуки, доносящиеся из заведения (бара? клуба?), заставили её остановиться. Эту некогда очень известную композицию[11] виртуозно исполняли не только Элла Фицджеральд и Дженис Джоплин, но и её подруга Стелла (пусть и не настолько виртуозно, как Элла и Дженис).
«Summertime, and the livin' is easy[12]», — напевая себе под нос эти слова, Лилья, увлекаемая звуками саксофона, словно дудочкой Нильса, потянула на себя тяжёлую дверь и вошла в темновато-неоновое нутро заведения.
Людей в баре оказалось на удивление много. Лилья сняла куртку, повесила её на один из кованых крюков, пришурупленных к стене, и огляделась. Её взгляд выхватил свободный табурет у деревянной стойки в виде прямого угла. Лилья уселась на этот табурет, и теперь её взгляд упëрся в широкую спину бармена, который обслуживал посетителя, сидевшего за другим «катетом» барной стойки.
Бармен, пообщавшись с посетителем, отошёл, и взгляд Лильи споткнулся, нет, скорее, порезался о взгляд этого посетителя, вроде бы устремлённый на неё, но на самом деле куда-то внутрь. Во всяком случае, Лилье показалось, что мужчина смотрит на неё, однако не видит. Этот человек, вероятно, был примерно её ровесником. Возможно, светловолос, но утверждать это наверняка Лилья бы не взялась, поскольку на голову мужчины был надвинут капюшон серо-голубого худи. Лилья бы затруднилась определить, красив ли этот мужчина — глубоко посаженные глаза, цвет которых в полутьме разобрать было невозможно, прямой нос, крепко сжатые губы, обрамлённые светлой растительностью. Пожалуй, его облик всё же был отмечен какой-то особой, суровой, неявной «нордической» красотой, черты которой Лилья ранее обнаружила в лице недавно обретённого отца.