Елена Станиславова – Сквозь тёмные дни (страница 5)

и ты идёшь навстречу мне…

Через пару минут билет уже пришёл в электронный почтовый ящик, и Лилья снова дала волю своим эмоциям. Не глядя, который час, она позвонила Стелле (если подруга сегодня работает, звонок её не разбудит, а если у неё выходной, она всё равно раньше двух ночи спать не ложится).

Подруга не работала и не спала.

— Телька, привет! Представляешь, я отца нашла! В среду к нему улетаю!

— Ой, Лиль, привет! Какого ещё отца? Куда улетаешь?

— Своего отца. Собственного. Он исландец, в Рейкьявике живёт.

— Офигеееть… Ты, давай, рассказывай толком.

— Кстати, меня теперь Лилья зовут.

И Лилья довольно сбивчиво, но подробно поведала Стелле историю обретения своего daddy. Минут пятнадцать они обсуждали эту новость со всех сторон, пока до Лильи не дошло, что она ни о чём не спросила подругу.

— Слушай, я такая свинюшка, всё о своём, да о своём. Ты сама как? Жильё нашла? Ингемар не сильно достаёт?

— Жильё нашла, причём не так уж далеко от клуба. Студия крохотная, но в Стоке с жильём не особо поковыряешься. Ингемар помог. Прикинь, у него третья жена и пятеро детей от трёх браков. Он ещё и ревнивый ко всему, Отелло пузатый. Ха. Пофиг. Контракт есть. Публика норм — на такой «чаёк» я даже не рассчитывала. С английским здесь вполне жить можно, но я уже несколько шведских слов выучила.

Подруги поболтали ещё минут двадцать, пока разговор не увял.

Ты знаешь, я всегда тебя ценила.

Когда ты рядом, я сама ясней.

И что бы ты о ком ни говорила,

своё я тоже чувствую сильней.

Как хорошо, что ты бывала рядом,

как верно, что порой и не была.

Смотри на всё, как прежде, трезвым взглядом,

а я продолжу быть себе верна.

Уснуть в эту ночь Лилье удалось не сразу. Какой уж тут сон, если и радость через край, и волнение с нотками тревожности, и всякие разные вопросы в голову лезут…

Неужто я тревожусь о грядущем?

Неужто мне не ясно, что и впредь

кому-то быть пустым, другим — имущим,

кому-то петь, кому-то полететь…

И буду я, по-своему, но буду,

настолько, сколько мне достанет быть.

Но хочется любви, весны и чуда…

Ну вот, призналась… С этим можно жить.

… Своего «дважды каменного» daddy Лилья, плывущая в плотном потоке пассажиров с перламутрово-розовым чемоданом на четырёх колёсиках, узнала ещё издалека. Самые разные чувства с сильным привкусом противоречивости раздирали её на части, однако объятия Петура Стейнна оказались каменно-крепкими и тёплыми.

— Daddy…

— Dóttir…

Это всё, на что они вербально сподобились в первые секунды. Оба не могли найти тех самых подходящих слов, которые им хотелось сказать друг другу.

Слова потерялись, сама я пропала,

лишь толика мысли на грани сознанья

ждала, не тревожа, едва лишь мерцала.

Вот… правда… Летели в сторонке мгновенья.

Лилье очень хотелось заплакать, но она сдерживала себя, пока не увидела, что глаза мужчины, стоящего напротив, блестят от солёной влаги. Тогда оба улыбнулись сквозь слёзы, и daddy, забрав у Лильи чемодан, повёл dóttir к своей машине.

По дороге в столицу они говорили обо всём и ни о чём, главный разговор состоялся уже дома — daddy жил недалеко от центра в небольшой, но уютной двухкомнатной квартире с просторной кухней-гостиной.

Пока Лилья принимала душ после дороги, daddy суетился на кухне — разогрел тушёную в сливках треску с картофелем, достал из холодильника салат из краснокочанной капусты, нарезал тёмный пористый хлеб. Вкусная домашняя еда растрогала Лилью, которая чуть не забыла про традиционный эстонский презент — бутылку Vana Tallinn, которая, к счастью, успешно выдержала два перелёта в багаже. Ликёр добавили в кофе.

Уют домашний и близкий,

хотя ещё незнакомый.

На стёклах тонкие блики,

картинки — памяти сколы.

Улыбка, слово и чувство…

Так помнить память искусна.

За ужином и начался самый важный разговор.

… Daddy встретил маму Лильи случайно. На работе. Диана была houskeeping manager — руководила хозяйственной службой на круизном лайнере. Случилось так, что на корабле ещё перед заходом в Рейкьявик из строя вышла одна из стиральных машин в основной прачечной. Нужного запасного блока на судне не оказалось, и для ремонта вызвали сервисного инженера из местной компании.

После устранения неполадки Диана пришла, чтобы принять работу и подписать акт приёмки, а потом пригласила местного специалиста в столовую для административного персонала — ведь он долго работал и проголодался. Диана и daddy приглянулись друг другу с первого взгляда — оба были молоды, свободны и «чертовски привлекательны». Диана отличалась непривычной для Северной Европы красотой, а daddy сочинял стихи и пытался переводить их на английский — хоть и коряво, зато искренне.

Тут вспомнила, хоть и не сказала,

как в юности сама слагала

на иностранном языке

стихи,

в словах удачных не везде,

иные мысли выражала.

Тогда ещё я их писала…

Но я об этом промолчала.

Узнав, что лайнер будет стоять в Рейкьявике два дня, и Диана в этот вечер может сойти на берег, daddy пригласил её на свидание в уютный бар недалеко от порта. Там они и встретились снова. А ближе к полуночи, вдоволь наговорившись и почувствовав непреодолимую тягу к более близкому общению, перекочевали на съёмную квартиру daddy. Вот тогда-то, ранним солнечным утром, разделившим их навсегда, он и подарил Диане ту самую книжку, которую Лилья нашла в жестяной коробке из-под печенья…

… Уже взрослой Лилье мама рассказала, что ночь с практически незнакомым парнем явилась для неё из ряда вон выходящим событием. После предательства своего первого и единственного любимого человека мама была строга с мужчинами, но в тот вечер почему-то уступила синеглазому исландцу (ведь не бывает правил без исключений). А когда выяснилось, что эта ночь не прошла для неё бесследно, мама решила родить ребёнка «для себя» — ведь уже слегка за тридцать, а замужество так и не состоялось. Ей требовался смысл в жизни. Мамин отец принял решение дочери стоически, и внучку сразу полюбил. Имя Лиля, данное девочке, ему тоже понравилось…

Он был суров, но вот не с нею,

он с ней был добр, хоть молчалив.

О нём, красиво не умея,

она сказала, чуть краснея,

свой самый первый детский стих…