Елена Сокол – Сердце умирает медленно (страница 26)

Странно, да?

А ведь твоя бабушка пыталась меня предупредить. Не надо, не начинай. Я уже вижу, как ты, скептически нахмурив брови, хохочешь. Я тоже не поверила, когда услышала ее слова про девушку, которая хочет мне что-то сказать, но не может. А позже вспомнила и вдумалась в их смысл. Так и есть. Когда я рьяно отвергала любую возможность таких событий, мне было спокойнее.

Теперь, когда игнорировать присутствие в моей жизни чего-то необъяснимого стало попросту невозможно, оно буквально ворвалось в меня с новой силой. Захватило.

И я начинаю опасаться, не выгонит ли оно прочь и меня? Из моего же тела.

Звучит дико. Понимаю.

Но не могу не замечать, как что-то борется внутри меня со мной.

Любая ткань человека разумна. Поэтому пересаженный орган, попадая в чужеродную среду, способен проявлять свой характер. Я долго думала, почему мои чувства к тебе еще живы? Почему они не исчезли бесследно с тем, вырезанным из меня старым сердцем? И у меня появилась своя теория.

Не смейся.

Душа живет не в отдельном органе человека, не в сердце, не в мозге, а наполняет каждую клеточку организма, и в виде информации ее частички могут передаваться другому человеку вместе с любым из донорских органов.

Мой организм не сдается. Он борется сейчас за то, чтобы чужие воспоминания не вытеснили из него воспоминания о тебе. Почему-то ему до сих пор важно помнить. Я совершила ошибку, оттолкнув тебя. И с каждым днем боль от потери становится сильнее. Равно как и потребность все вернуть, чтобы быть рядом. Девичье сердце вряд ли способно забыть, кого оно любило и от чьего присутствия приходило в неистовый трепет. Даже если его, сердца, уже нет. Даже если на его месте бьется другое, чужое.

Ты был прав.

Любовь, она в каждой клеточке, а не в отдельных органах.

Почему ты не боролся за нас, Райан? Почему ты до сих пор молчишь?»

-21-

Последние пару недель мы встречались с Дэниелом практически каждый день. Не знаю, как называются такие отношения, но романтическими они определенно не были. Мы катались на велосипедах, гуляли в парке, обедали в тени деревьев и много разговаривали. Я и не думала, что могу быть настолько болтливой. Будто развязался тугой узел, который раньше мешал мне говорить. Обсуждала все, что вижу вокруг себя, рассказывала о том, как открывшийся мне окружающий мир удивляет меня. А он просто слушал.

Иногда мне казалось, что он думает о чем-то своем. Улыбался, кивал и мерил печальным взглядом горизонт.

Мы не лезли друг другу в душу. Не затрагивали личное в беседах, старались не касаться прошлого, просто общались на отвлеченные темы. И я интуитивно чувствовала, что так ему будет комфортнее. Не знаю, почему. Мы словно были двумя людьми, боявшимися остаться надолго в одиночестве. Ему хотелось встречаться со мной, я с благодарностью принимала новую дружбу.

– Готова?

– Вроде, – подвигала плечами, настраиваясь.

– Необязательно сразу бежать. Это вредно. Легкий пружинящий бег, будто ты никуда не спешишь.

– Вот так? – мне до чертиков нужно было снова увидеть его улыбку.

– Да, – он ускорил шаг.

Мне нравился этот стиль бега. Непринужденный.

– Он называется «трусца».

– Понятно, – смотрела то на него, то на дорогу.

– Тяжело? – пытаясь понять по моему лицу, как я себя чувствую, Дэниел нахмурился.

– Не-а.

– Точно?

– Да.

Мы двинулись по дорожке и притормозили только у начала подъема в гору.

– Пробежали немного, можно и пойти пешком. Как себя чувствуешь?

– Отлично!

Замедлилась, чтобы перевести дыхание. Это оказалось труднее, чем я представляла. Грудь сдавило так, что сразу и не вдохнешь, сердце ухало в груди, как массивный колокол. Надо быть осторожнее с нагрузками: привыкла к длительным прогулкам, теперь на очереди и неторопливая трусца.

– Все нормально? – осторожно спросил Дэниел, глядя, как я пытаюсь отдышаться.

– Ага. Мне… понравилось.

– Дальше пойдем потише, – он погладил меня по спине.

– А бегать?

– Если ты почувствуешь в себе силы, продолжим. Я с ума сойду, если тебе вдруг станет плохо, – он даже слегка побледнел. – Твой лечащий врач разрешил тебе нагрузки?

– Настоятельно рекомендовал, – вытерла пот со лба и почувствовала, как несколько капель катятся вниз по спине. – Постепенно и в меру.

– Тогда нужно соблюдать его рекомендации.

Я перевела взгляд на верхушки деревьев. Они тянулись к свету, погруженные в свое тихое одиночество. Совсем как мы: протягивали друг к другу руки-ветви, но никак не могли соприкоснуться. Единственное, что им, как и нам, доставалось, – немного солнечного света, похожего на жидкую акварель, пробивающуюся с небес тусклыми лучиками.

Мы шли молча. Я чувствовала на себе взгляд Дэниела. Он посматривал на меня, когда я не смотрела на него. Будто хотел что-то сказать или ждал ответа, которого не последует. А меня занимали совсем другие мысли: будь Райан рядом, ответь он на мои письма, мы бы по-прежнему проводили с Дэниелом так много времени вместе? Или наши встречи утратили бы для меня всякий смысл?

Обижена ли я на Райана? Зла? Равнодушна? Мне было стыдно, но я ничего не могла с собой поделать.

Когда Дэниел смотрел на меня, мне хотелось, чтобы он поцеловал меня. И я бы ему ответила. Потому что растеряла бы остатки своей совести.

– Что это? – спросил Дэниел, когда мы, уставшие, сидели в тени под деревом на берегу озера.

– Солнце, дерево, фонарный столб и шпиль с флагом, – указала пальцем на клочок бумаги.

– Почему? Что-то важное? – он с интересом изучал мои каракули, намалеванные черным карандашом на салфетке, которая была вложена в коробку с ланчем.

– Очень, – сглотнула и улыбнулась. Меня захлестнули воспоминания. – Это было первое, что я увидела, открыв глаза после операции.

– Не слишком весело, – его светлые глаза продолжали внимательно изучать рисунок.

– Все уже позади, – произнесла я хрипло.

Если не считать мучивших меня видений. Зато, когда я была рядом с Дэниелом, они меня не терзали. И я только радовалась подобным передышкам.

– Послезавтра я уезжаю в Лондон, – вдруг сказал он.

– Ужасно! – выпалила я.

Даже не могла поверить, что сказала это вслух. И Дэниел, похоже, тоже. Он округлил глаза, и его брови снова встали забавным домиком. А потом выражение его лица стало чересчур серьезным.

– В смысле… – попыталась исправить ситуацию. – Я так привыкла и проставила в своем настенном календаре наши прогулки на каждый день…

Вы когда-нибудь видели переспелый томат? Думаю, в тот момент мои щеки горели еще ярче. Окажись я на перекрестке, их бы приняли за красный сигнал светофора, настолько ярко они пылали.

– Мы заключили крупный контракт, – объявил Дэниел с улыбкой. – Придется пожить в Лондоне не меньше месяца, пока не наладится рабочий процесс.

Мое сердце несколько раз больно кольнуло.

– Вот как…

– Далековато, да. Но это большие перспективы для моей маленькой фирмы.

Его пальцы коснулись моей руки. Приятное тепло разлилось по коже. Внутри все сжалось от трепета, вызванного близостью, но тут же наступило охлаждение – он взял из моей руки карандаш и принялся что-то дорисовывать на салфетке.

– Знаешь… – начал было Дэниел.

Но я едва не подскочила на месте. Выпрямилась, вглядываясь в людей, гуляющих по дорожке, и тихо охнула. С горы вниз, по тропинке, вьющейся в десяти метрах от нас, шел папа с красивой молодой женщиной. Он поддерживал ее под локоть и казался невероятно счастливым. Прямо светился от счастья и гордости. Я впервые за последние лет десять видела его настолько довольным жизнью.

Отец что-то говорил, а незнакомка улыбалась в ответ. Она была едва ли старше меня самой: высокая, стройная, с длинными светлыми волосами – совсем девчонка. Ее даже можно было принять за школьницу старших классов, если бы не огромный живот, на который она положила свои ладони.

Теперь мне стало понятно, почему, окончательно оставив нас и уйдя к ней, папа не удостаивал меня вниманием. Вежливые СМС, короткие звонки раз в неделю, чеки по почте. Конечно – ведь я сама просила его дать мне больше свободы. А в этой девушке он видел не просто молодость и свежесть, но и шанс начать все сначала, с чистого листа.