Елена Сокол – Очень плохой профессор (страница 16)
— До завтра, Матвей Павлович. — Едва слышно произнесла Оля, опираясь плечом о стену.
— Просто Матвей. — Попытался улыбнуться профессор, в последний раз кидая взгляд на ее припухшие губы и раскрашенные румянцем щеки.
В машину он сел, ощущая тяжесть вины. Перед собой — за то, что не сдержался и позволил влечению взять верх над разумом. Перед Ольгой — за то, что бросил ее там одну практически без объяснений. И в первую очередь перед дочерью, которой и так уделял катастрофически мало времени.
— Ну, что такое, Марина Валерьевна? — Спросил он с порога, скидывая кроссовки и небрежно отшвыривая их в сторону.
Ему не терпелось увидеть Веру.
Тёща нервно теребила ворот блузки.
— Всё произошло так неожиданно… — Прошептала женщина, останавливая его за рукав. — Она достала рюкзак. Я собиралась помочь ей с уроками…
— И?
— Сначала всё было хорошо…
— Да не тяните вы! — Вдруг рявкнул Матвей.
— Да обыкновенное задание по рисованию… — Ее глаза заслезились.
— Где она?! — Он метнулся в комнату.
— Всё ещё сидит, ее не остановить… рисует, выкидывает, снова рисует!
Паника тугим кольцом сдавила горло. Верочка никогда не была капризным ребенком. Смышленая не по годам, добрая, не по-детски проницательная, она почти никогда не плакала, если расстраивалась. Наоборот — закрывалась ото всех и переживала всё в себе. И если девочка позвонила ему, то, значит, причина у нее была веской.
Озеров ворвался в комнату и застыл на месте. Вера сидела за столом, поджав под себя колени. Ее лицо выглядело напряженным, веки припухли, глаза покраснели, но она отчаянно боролась с подступающими слезами. Сидела, глядя на белый лист бумаги и добела сжимала кисточку в руке.
Мужчина огляделся. Весь подоконник и весь пол были усеяны листами с акварельными набросками. На одних из них были нарисованы овалы, на других просто кляксы, на третьих угадывались очертания человеческого лица.
— Что такое, котенок? — Озеров на ватных ногах подобрался к ней, наклонился и обнял со спины.
Девочка вздрогнула, наконец-то заметив его присутствие в комнате.
— Ты пришел…
— Конечно. Я всегда с тобой. — Его руки крепко сжались на ее предплечьях.
В голове профессора промелькнула мысль о том, что следовало бы снова связаться с психологом. После той истории полугодовалой давности, когда Вера три дня ни с кем не разговаривала, ему не хотелось, чтобы всё повторилось, и девочка снова замкнулась в себе. Четырехмесячный курс терапии подействовал благотворно, и вот теперь, кажется, наступил первый переломный момент.
— Расскажи, что стряслось. — Он сел на корточки перед ней и развернул кресло дочери так, чтобы она смотрела ему в лицо.
— У меня не получается. — Маленькие пальчики сомкнулись в кулачки. — Никак не выходит.
Девочка беспомощно шмыгнула носом.
— Такое бывает. — Матвей погладил ее колени. — Не нужно сдаваться. Хочешь, я тебе помогу?
Мужчина заметил застывшую в дверном проеме Марину Валерьевну. Зря он сорвался на женщину. Тёще, наверное, было еще тяжелее переживать всё это, чем ему.
— Нет. Ты не понимаешь, папа. — Вера серьезно посмотрела ему в глаза. Она хотя бы разговаривала с ним, значит, не всё так плохо. — Это домашнее задание.
— Ну, что с этим заданием, скажи? — Он вытер большим пальцем слезинку, грозившуюся сорваться с ее века.
— Оно простое… простое… — Девочка покосилась на лист и краски. — Я пробовала, но у меня не получалось…
Матвей почувствовал, что есть что-то такое, чего она не может произнести вслух. Ей было больно. На помощь пришла Марина Валерьевна:
— Задали нарисовать маму.
В груди больно дернулось.
Иногда ему казалось, что дочь спокойно реагирует на разговоры об Ирине, а потом ее боль вдруг снова прорывалась наружу, заставляя мужчину буквально истекать кровью от тягостных переживаний, потому что он не знал, как ей помочь. Озеров старался изо всех сил: пытался окружить ребенка любовью, заботой, дать уверенность в том, что он никуда никогда не исчезнет, но такие сложные моменты, кажется, были неизбежны.
— Я пробовала, папа. — Вера бессильно уронила плечи. — Пробовала, честно. Снова и снова. Но я не могу ее вспомнить… Никак! — Она поджала губы. По щеке покатилась горячая слезинка. — У меня никак не получается ее вспомнить. — Дочка посмотрела на него испуганно. — Какая она, пап? Ты помнишь? Я пытаюсь, но не могу.
Внутри у мужчины снова что-то надломилось. Почти как тогда — четыре года назад. Сначала он не знал, как сказать Вере, что мама больше не вернется. Потом попытался хоть как-то это ей объяснить. Девочке было всего шесть, и сначала она ничего не поняла и, казалось, даже не расстроилась.
А потом мужчина понял, что она ее ждет. Терпеливо и упрямо ждет возвращения матери и готовится к встрече. Не удивительно, ведь они с Ириной всегда были словно связаны невидимой нитью — всё время вместе, как привязанные друг к другу. Вера обожала маму, и ее детское сознание никак не хотелось мириться с мыслью, что они больше никогда не будут вместе.
Озеров тогда консультировался с разными специалистами, водил дочку к психологам, и ему казалось, что постепенно они все вместе выбираются из этой ямы слез и отчаяния. Но потом трудности все равно возникали, и, вероятно, это была очередная из них.
Матвей взял Веру на руки, совсем как маленькую, посадил к себе на колени и погладил по спине.
— Не бойся, мы никогда ее не забудем. Она живет в наших сердцах.
— Но я совсем не помню ее лица. — Ее руки вцепились в край его свитера.
— Для этого у нас есть целый альбом. — Он принялся перебирать ее длинные каштановые волосы, зарылся в них носом. — А еще у тебя фото стоит в рамке на тумбочке, забыла?
— Разве честно срисовывать маму с фотографии?
— Мы можем посмотреть видео. Хочешь?
— А если я совсем забуду ее, папа?
— Такого никогда не случится. — Озеров начал слегка укачивать малышку. — Уверен, мама сейчас видит нас, и ей не хочется, чтобы ты плакала и расстраивалась.
— Она видит меня с неба? Так бабушка всегда говорит.
— Возможно.
— Тогда я не буду расстраиваться. — Девочка замотала головой. — Не хочу, чтобы она тоже печалилась.
Мужчина осторожно встал и прижал дочку к груди. Та обхватила его талию ногами. Он неуклюже подхватил фотоальбом с верхней полки, и они вместе уселись на диван.
— Сейчас посмотрим, и ты сразу все вспомнишь. Вместе мы нарисуем маму самой красивой.
Матвей обнял дочку и открыл альбом.
— Кто это? — Размазывая слезы по лицу, спросила Вера.
— Как будто ты не знаешь. — Улыбнулся ее отец. — Маленький, крикливый, сморщенный сверток. Я жутко испугался, когда мне принесли его.
— Это я! — Рассмеялась девочка, водя пальцем по карточке.
— Правильно. А это мама. — Он тоже коснулся старого снимка.
Десять лет назад, а будто вчера.
— Она тут какая-то… измученная…
— Конечно, ведь ты все время плакала и не давала нам отдохнуть дольше часа.
— Правда? — Ее брови изумленно взметнулись.
— Правда.
— Мама красивая… — Сказала Вера, скользя ладошкой по фотографии.
— Очень. — Сжал губы Матвей.
— Листай дальше.
Он перелистнул страницу и бросил взгляд на дверь. Марина Валерьевна улыбнулась ему сквозь слезы. Вот и всё. Кажется, кризис миновал.
18