Елена Сноу – Переезд, которого не было (страница 3)

С этого дня я следила за новостями иначе. Я просыпалась среди ночи и проверяла телефон. Я знала наизусть статистику заболеваемости в Турции. Я мониторила сайты посольств, авиакомпаний, Роспотребнадзора. Я стала экспертом по пандемии за две недели — и это было самое горькое образование в моей жизни.

Закрытие границ других стран напоминало падающие костяшки домино. Одна за другой. Всё быстрее. И вот уже Европа закрыта. И вот уже слухи о том, что Турция тоже думает. Я звонила в авиакомпанию каждые два дня. Уточняла, переспрашивала, требовала. Мне отвечали одно и то же: «Рейсы выполняются по расписанию. Изменений нет». Но я чувствовала — что-то надвигается. Это чувство было почти физическим: как будто в воздухе сгущается давление перед грозой, и уши закладывает, и все звуки доносятся глухо, издалека.

И вот — ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое марта. Где-то двенадцатый час. Дети спят. Сын разметался по кровати, сбросил одеяло; дочка свернулась калачиком, прижимая к себе плюшевого зайца с оторванным ухом — того самого, которого не разрешает выбросить, потому что «он же живой, мам». А я сижу на кухне в полумраке. Передо мной — чашка остывшего чая, ноутбук и телефон. Свет от экрана падает на мое лицо, и я вижу в чёрном зеркале выключенного ноутбука свое отражение — бледное, осунувшееся, с темными кругами под глазами. Женщина, которая боится. Женщина, которая еще не знает, что через несколько минут ее жизнь перевернется.

Звонок. Номер — московский. Авиакомпания.

— Здравствуйте. Мы вынуждены сообщить вам об изменениях в расписании рейсов. С 27 марта мы прекращаем полеты по данному направлению. Вы можете полететь любым рейсом раньше. Какой день вам будет удобнее?

В голове — белый шум. Такой бывает, когда долго стоишь под душем, и вода заливает уши, и все звуки превращаются в один сплошной гул. Я быстро считаю. Наш рейс — третьего апреля. До него ещё восемь дней — и я была уверена, что мы успеваем. Думала, что пандемия — это где-то далеко, что нас она не коснется. Но когда сообщили, что полёты прекращают с 27 марта, до меня наконец дошло: третье апреля уже не случится. Значит, лететь надо завтра или послезавтра. Сегодня уже ночь, на часах начало суток 25 марта. Если выбирать 25-е — я не успею собраться, это просто нереально. Единственный вариант — послезавтра, 26 марта. Либо мы летим двадцать шестого, либо не летим уже никогда.

— Пожалуй, 26 марта.

— Одну минуточку.

И в трубке снова — брендовая мелодия авиакомпании, которую я к тому моменту знала наизусть. Эта мелодия будет потом сниться мне в кошмарах — лёгкая, беззаботная, как будто издевательская. Я сидела, прижимая трубку к уху, и ждала. Минута. Две. Три. Секунды капали медленно, как вода из неплотно закрытого крана, и каждая отдавалась ударом сердца где-то в горле.

— Спасибо за ожидание. Ваши документы доступны для скачивания в личном кабинете. Ваш вылет — 26 марта, 8:45, Пулково — Анталия, пересадка в Шереметьево, минимальная стыковка — полтора часа. У вас остались ещё вопросы?

Полтора часа. Я мысленно прокручиваю в голове аэропорт Шереметьево. Мы никогда там не были с детьми. У нас будет полтора часа, чтобы найти нужный терминал, пройти контроль, не потерять багаж, не потерять друг друга. Это очень мало. Но это единственный вариант. Других рейсов нет. Послезавтра — тишина. Послезавтра — закрытое небо.

— Нет. Спасибо.

Я кладу трубку. В квартире — тишина. Дети спят. Я сижу и смотрю на телефон, и внутри меня — странная пустота. Не облегчение, не страх, а именно пустота: как будто всё, что копилось последние дни, разом схлынуло, оставив после себя вакуум. Они не знают, что завтра их жизнь перевернется. Что послезавтра они увидят море — или не увидят ничего.

У меня чуть больше суток. Чуть больше суток, чтобы собрать всю нашу жизнь и уместить её в чемоданы.

Я тут же набираю Веру — ту самую, у которой Лесси. Коротко, без лишних слов: «Мы вылетаем 26-го. Сможешь помочь со сборами?» Она говорит: «Конечно». В её голосе я слышу ту же тревогу, что и в своём, но она ничего не спрашивает, не отговаривает. Просто «конечно». И от этого короткого слова что-то отпустило под рёбрами — та самая струна, которую я держала натянутой последние часы. Потом звоню Диме. Он отвечает не сразу, и в голове проносится: «Только бы взял трубку, только бы не спал». Берет. Я объясняю ситуацию — он молчит секунду, потом говорит: «Я буду утром». И в этом «буду» — никаких вопросов, никаких сомнений. Только поддержка. Та самая, ради которой мы, возможно, и остались людьми, перестав быть супругами.

Весь следующий день — 25 марта — прошёл как в тумане. Я проснулась рано, еще до будильника. Тело ломило, голова была тяжёлая. Но мне некогда было болеть. Я встала, умылась ледяной водой и начала сборы. Вода обожгла лицо, и на секунду я задержала ладони у глаз, чувствуя, как холод проникает сквозь веки, прогоняя остатки сна. Потом посмотрела в зеркало. Оттуда смотрела женщина с решительным, почти ожесточенным лицом. «Ты справишься», — сказала я ей. Она не ответила.

Первым делом — кухня. Я открывала шкафы и понимала, сколько же здесь всего. Тарелки, которые мы покупали вместе с мужем. Кружки: одна с трещиной — я всё равно её храню, она из первого совместного отпуска, из Крыма. Кастрюли, сковородки, контейнеры. Я брала в руки каждую вещь, и она была теплой от воспоминаний. Вот эту кастрюлю я купила, когда была беременна сыном. Вот эта кружка — с отбитой ручкой — помнила наши первые семейные чаепития. Я заворачивала их в газету, в пупырчатую плёнку, и каждая вещь, уложенная в коробку, была не просто предметом — куском прожитой жизни, который я оставляла здесь.

Потом — гостиная. Книги. О, сколько же у меня книг! Я складывала их в коробки и подписывала маркером: «Книги — отправить». Маркер скрипел по картону, и этот звук — резкий, скребущий — казался мне звуком прощания. Я ставила коробки одну на другую, и в комнате росла стена. Стена из моей прошлой жизни.

Спальня. Одежда. Две кучи: «с собой» и «потом». «С собой» — только самое нужное. Лёгкое. Летнее. «Потом» — тёплые свитера, зимние куртки. Всё, что напоминает о холоде.

Дети помогали как могли. Сын складывал свои вещи — футболки, планшет, тетради. Он всё сортировал по цветам. «Мам, это как в Scratch, — сказал он, — у каждого блока своё место. Красные — движение, синие — звук. Я запомнил». Я посмотрела на его серьёзное лицо, на то, как он аккуратно, почти педантично раскладывает футболки, и в груди что-то сжалось. Мой маленький программист. Мой сын, который даже хаос сборов превращает в систему. Дочка крутилась рядом и что-то рисовала в своём блокноте — пальму и кружочки, которые должны были изображать море. Она высунула кончик языка от усердия и так увлеклась, что не заметила, как испачкала щёку фломастером. Синяя полоса, как дорога, ведущая от губ к виску.

Вера и Дима пришли утром, как и обещали. Вера взяла на себя кухню. Заодно принесла фотографию Лесси: наша трехлетняя чихуахуа лежала на диване в её квартире, прикрыв нос лапой. «С ней всё хорошо», — сказала Вера, и я кивнула, проглатывая ком в горле. Дима складывал коробки в углу гостиной, одну на другую, молча, методично. Один раз он поднял на меня глаза — и я прочитала в них вопрос, который он так и не задал вслух: «Ты точно этого хочешь?» Я отвернулась. Я не знала, как ответить.

Да. Точно. Может, и не хочу, но точно должна.

К вечеру 25 марта квартира опустела. Вещи, что оставались, были сложены по коробкам. Они стояли посреди комнат — аккуратные, подписанные маркером: «Кухня», «Книги», «Детское», «Одежда». Всё, что не уместилось в чемоданы, ждало своего часа. Мы договорились, что эти коробки отвезут на склад, а если что-то понадобится — транспортная компания переправит нам уже на место. Мебель стояла пустая, но это была временная пустота — не брошенная, а замершая в ожидании. В воздухе висела пыль, потревоженная сборами, и в лучах закатного солнца она танцевала, кружилась, как будто и не было никакой трагедии, а просто переезд, просто новый этап.

Сын бегал по комнатам и кричал: «Мама, тут так гулко!» И его голос — звонкий, ещё не уставший — отражался от голых стен, и в этом эхе было что-то щемящее, почти невыносимое.

Три огромных чемодана, три дорожные сумки, сумка с ноутбуком, сумка с фотоаппаратом, рюкзаки. Сил нет. Я упала на кровать и провалилась в сон. Сон был глухим, без сновидений — просто темнота, в которую я рухнула, как в пропасть, даже не успев испугаться.

Звенит будильник. Пять утра 26 марта. Я бужу детей. Дочка плачет — не хочет вставать, капризничает. Я обнимаю её, глажу по голове, шепчу: «Тише, моя хорошая, тише. Сейчас умоемся, и всё пройдёт. Мама рядом». Завтрак на скорую руку. Проверяю документы — всё на месте. Паспорта лежат в отдельном кармане рюкзака — три бордовые книжечки, от которых сейчас зависит всё. Я проверяю их по очереди, перелистываю страницы, и каждая виза, каждый штамп — как веха на пути к морю.

Мы спускаемся во двор. Мартовский воздух холодный, влажный. Я прощаюсь с городом. Такси уже ждёт.— В аэропорт. Пулково.

Машина трогается. Я смотрю в окно на удаляющиеся улицы. Где-то там — мама, которая ещё не знает, что я улетаю не на неделю. Где-то там — Вера с Лесси. А впереди — Пулково, Шереметьево, Анталия.