Елена Сноу – Переезд, которого не было (страница 2)

И вот я улетаю, прощаясь с родным краем. Искренне желая своей маме как можно скорее меня простить и принять мое решение, довериться мне и моему мироощущению. Прощаюсь не навсегда, обещая возвращаться так же, как перелетные птицы. Я лечу вперед к осуществлению мечты, к трудному и нелегкому пути по построению своей жизни, к совершенно новому этапу своей жизни. И во мне живёт вера, надежда, любовь и сила моего духа.

Я закрыла дневник. Прижала его к груди. Обложка была чуть шершавой, нагретой от рук, и я подержала её так, у сердца, считая удары — раз, два, три, — пока дыхание не выровнялось. И почувствовала, как внутри — впервые за долгое время — что-то сдвинулось с мёртвой точки. Я сделала первый шаг. Я сказала «да» своей мечте.

В этот момент за окном, на детской площадке, зажегся фонарь. Его жёлтый свет прорезал серые сумерки, лег на мокрый асфальт, и вдруг я поняла: этот город не отпускает меня просто так. Он тоже прощается со мной. Посылает мне этот свет, это напоминание о том, что я здесь выросла, здесь стала собой. И теперь я ухожу, унося его часть с собой.

Через четыре месяца мы стояли в Пулково, у стойки регистрации. Через четыре месяца я смотрела на три посадочных талона в своей руке и не верила, что этот день настал. Сборы, документы, прощания, слезы, улыбки, последние прогулки по набережным, последние объятия с друзьями — всё осталось позади. Всё сжалось до трёх бумажных прямоугольников с нашими именами.

И где-то на краю сознания, как далекий гром, прозвучала новость, услышанная утром: «Италия полностью закрыла границы». Я не придала ей значения. Италия далеко. С нами такого не случится.

Я не знала тогда, что пандемия уже дышала в спину. Не знала, что через несколько часов в моём паспорте появятся красные штампы «Аннулировано», а плечи, расправленные сейчас для полёта, будут ныть от тяжести девяноста килограммов чемоданов. Что нас снимут с рейса. Что мечта разобьётся, и мы застрянем в пустом Шереметьево.

Но это будет потом. А сейчас — я просто стояла в ванной и видела море. И этого было достаточно, чтобы сделать шаг.

Глава 1. Звонок, который изменил все

Больше полугода я планировала этот переезд. Полгода я жила с мыслью, что скоро — море. Настоящее. Средиземное. Не Балтика с ее ледяным ветром, который пробирает до костей даже в апреле, а тёплые волны, в которые можно зайти босиком и не вздрогнуть. Я просыпалась с этой мыслью, как с первым лучом, пробивающимся сквозь шторы, и засыпала с ней же, прижав ладонь к груди, туда, где под рёбрами уже поселилось предвкушение. Оно было похоже на лёгкое щекотание — не тревожное, а радостное, как у ребёнка перед днём рождения. Полгода я собирала документы, переводила, заверяла, отправляла, ждала ответа — весь этот мучительный бюрократический танец, знакомый каждому, кто хоть раз пытался выехать за границу не туристом.

Я собиралась ехать основательно. Мы планировали жить в Турции по договору аренды, получить туристический вид на жительство — икамет. Я продумывала всё до мелочей. Нашла блоги и форумы, где люди, уже переехавшие, подробно описывали свой опыт: как искать жилье, как составить договор аренды, чтобы его приняли в миграционной службе, какие документы нужны. Я смотрела видео, делала скриншоты, сохраняла списки в заметках на телефоне. Телефон раскалялся от бесконечных открытых вкладок, а большой палец уже машинально находил нужный свайп — я пролистывала сайты с объявлениями так же привычно, как другие листают ленту соцсетей. Оказалось, что икамет по аренде — это не быстро, но реально. Главное — нотариально заверенный договор с копией свидетельства о собственности владельца и копией его удостоверения личности.

Бумажная эпопея развернулась нешуточная. Свидетельства о рождении детей нужно было апостилировать, затем сделать нотариально заверенный перевод на турецкий язык — без этого их не принимали в миграционной службе. Я закладывала на это несколько недель. Помню, как стояла в очереди в нотариальной конторе, прижимая к груди папку с документами, и смотрела на часы. Стрелка ползла медленно, а за окном сеялся мелкий питерский дождь — не то снег, не то вода, что-то серое и бесконечное. «Ради моря», — повторяла я про себя, как мантру. «Ради моря можно потерпеть». И терпела. Страховка на весь срок пребывания, четыре биометрических фото на каждого, анкета на сайте миграционной службы, квитанции об оплате сборов.

Каждое утро я начинала с того, что открывала сайты с объявлениями об аренде. Квартиры, которые я искала, были совсем не похожи на нашу питерскую. Представьте: просторная светлая гостиная с панорамными окнами от пола до потолка, а за ними — море, горы, сосны. Внизу — открытый бассейн, в котором вода голубая до рези в глазах. Спальни небольшие, но уютные, с балконами, увитыми цветущей бугенвиллией. В жилом комплексе — свой сад с апельсиновыми деревьями, хамам, сауна, тренажерный зал. До моря — пять минут пешком через подземный переход, и ты на набережной, а вокруг пальмы, банановые плантации, где-то вдалеке пасутся коровы и слышны крики петухов. Жизнь там течет медленнее, спокойнее. Местные жители сидят на лавочках, пьют чай из маленьких стаканчиков и никуда не спешат. Я переписывалась с хозяевами на ломаном английском, сравнивала районы, мониторила цены. Иногда я ловила себя на том, что уже мысленно расставляю мебель в этих незнакомых комнатах, вешаю шторы, выбираю, куда поставить чайник. Это было почти игрой, почти сумасшествием — но именно эта игра держала меня на плаву в самые серые дни. Завела новые знакомства — списалась в соцсетях с теми, кто уже жил в Турции, спрашивала про школы, про больницы, про то, как устроен быт.

Я не просто мечтала — я готовилась. Мы решили поехать на пробу — на пять месяцев. Пожить, посмотреть, понравится ли нам там. Если понравится — остаться. Если не понравится — вернуться обратно или выбрать какое-то другое направление. Я представляла, как просыпаюсь утром от шума волн, а не от гула трамвая за окном. Как пью кофе на балконе, глядя на горы, а не на бегу, заливая кипяток в термокружку, пока за окном серый питерский дождь. Как дети плещутся в бассейне во дворе, а потом мы идём на море — не на холодную Балтику с её свинцовыми волнами, а на настоящее, тёплое, живое Средиземное море. Как дочка рисует в своём блокноте пальмы и чаек, а сын сидит с планшетом на балконе и собирает из блоков свою игру про звёзды.

Всё было забронировано. Всё оплачено. Изначально наш вылет был запланирован на третье апреля. Я обвела эту дату красным в календаре и считала дни. Календарь висел на кухне, и каждое утро я подходила к нему с чашкой кофе и зачеркивала прошедший день жирным крестом. Кресты приближались к красному кругу, и от этого внутри всё сжималось и разжималось одновременно — как будто легкие не могли надышаться.

Но в мои планы внезапно вмешалась пандемия.

Сначала это были просто новости — где-то там, в Китае, какой-то вирус. Я не придавала значения. Помню, как мельком увидела репортаж по телевизору: люди в масках, закрытый город, что-то про карантин. Я тогда переключала канал — не потому, что было страшно, а потому что было скучно. Это было где-то далеко и никак не касалось моей жизни. Потом первые случаи в Европе. Италия. Испания. Я читала заголовки, но продолжала паковать вещи. Дети спрашивали: «Мам, а вирус — это опасно?» — «Нет, это далеко, это не про нас». Я отмахивалась. Я не хотела, чтобы что-то испортило нашу мечту.

А потом Италия закрыла границы. Полностью. И внутри что-то щелкнуло — уже не от решимости, а от тревоги. Я помню тот день. Я сидела на кухне, смотрела в телефон, и вдруг — холодок в груди. Не тот, что бывает от сквозняка, а другой — изнутри, будто кто-то медленно провёл ледяным пальцем по позвоночнику. Я сидела, вцепившись в телефон, и перечитывала заголовок снова и снова, словно от повторения он мог измениться. Пока ещё не камень. Пока ещё просто предчувствие.

А потом вышло постановление: Турция запретила ввоз животных. Это произошло незадолго до того, как закрыли границы, — отдельной строкой, отдельной новостью. Я читала её и не верила глазам. Мы ведь готовили Лесси к поездке с самого начала — нашу трехлетнюю чихуахуа. Чипирование, прививки, все документы были оформлены, всё как полагается. Мы даже приучили её к переноске — ставили на пол посреди комнаты, как домик, и ждали. Лесси сначала фыркала и обходила ее стороной, но через пару недель уже спала внутри, свернувшись калачиком. Я помню тот момент, когда она впервые зашла туда сама: я сидела на диване и смотрела, как она обнюхивает пластиковую дверцу, недоверчиво заглядывает внутрь, делает шаг, второй — и сворачивается на мягкой подстилке. Я тогда подумала: ну вот, ещё один шаг позади. Мы все готовы.

И вот — новость. Лесси лететь не может. Я смотрела в экран и чувствовала, как земля уходит из-под ног. В горле встал горячий ком, но я сглотнула его — быстро, почти грубо, как глотают горькое лекарство. Но я справилась — быстро, без лишних эмоций. Позвонила Вере, всё объяснила. «Вези», — сказала она просто. И мы отвезли Лесси к ней — с лежанкой, с мисками, с пакетиком любимого корма. Договорились, что позже либо я прилечу и заберу её сама, либо Вера отправит её к нам при первой возможности. Я оставила Лесси на руках у Веры и ушла быстро, не оглядываясь, чтобы не разреветься прямо в прихожей. Уже в лифте, когда двери закрылись, я прижала ладонь ко рту и зажмурилась. Дыши. Просто дыши. Это временно. Мы все скоро встретимся. Но в груди уже поселился холодный червячок тревоги, и он медленно, методично прогрызал себе ход глубже.