Елена Смилянская – Британский посол в Петербурге при Екатерине II. Дипломатия и мелочи жизни лорда Чарльза Каткарта (страница 23)

Уже в России 13 октября 1769 года леди Джин записала, немного приоткрыв тайны своей опочивальни, которую они продолжали, не разлучаясь, делить вместе с супругом:

…Я настолько крепко заснула, что не проснулась, когда мой муж отужинал в своей компании и улегся рядом со мной. Такого ни разу не случалось за все годы нашего брака. Вместе с тем за эти годы мой супруг не выпил ни одного лишнего стакана сверх разумного и, возможно, лишь шесть раз ложился спать позже меня. Какое счастье для всех нас в его трезвости и следовании заведенному распорядку. Богу известно, как часто я размышляла над этим и думала о нашем супружестве и семейном счастье.

По прошествии шестнадцати лет брака беременная седьмым ребенком леди Джин продолжала писать о семейных радостях, которые омрачало лишь недомогание супруга. Так, к примеру, в 1770 году она отмечала в дневнике:

Вечер я провела наедине со своим супругом. <…> Какое невыразимое счастье, что существует такой союз, как наш! (10 февраля).

Между нами воцарилось идеальное сочувствие: когда один страдает, страдает и другой (18 марта).

Когда ему больно, я вздыхаю и страдаю вместе с ним, но, увы, это не приносит ему облегчения. Он не желает, чтобы я о нем заботилась, нелюдим, говорит, что не нужно ему помогать и со всем он справится сам. Он огорчил меня сегодня, а я сообщила ему об этом на листке бумаги, который он принял с обычной добротой. Потом он несколько изменил свое поведение и позволил мне остаться у его кровати, чтобы ему почитать и перекинуться с ним парой слов. Это меня успокаивает. Лишь в этом я хороша, когда он болен и страдает (12 сентября).

Когда леди Джин оставалось жить чуть более полугода, она записывала:

У нас было много гостей. Также я посвятила время заботам об образовании наших дорогих детей. Все идет хорошо – хвала Господу! Часто играю с нашей малышкой – она прелесть. Я счастлива, что вчера во время нашего деликатного разговора заслужила еще один знак уважения и нежность со стороны лучшего из мужей. Вот пример его великой доброты. Боже, благослови его и пусть он продолжает быть таким! Благослови его также за его моральную чистоту. Вечная слава небесам за это. Я бесконечно счастлива (24 февраля 1771 года).

У меня еще есть что добавить. Мой дорогой чрезвычайно меня порадовал. Благослови его Господи за это навеки. Он сказал, что <…> я многое сделала для него, что наша взаимность дарована свыше и имеет крепкие основания. Я боюсь, что недостойна такого. Мы чувствуем, что Бог читает в наших сердцах, между нами царит полная гармония (25 февраля 1771 года).

3 августа 1771 года были записаны следующие строки:

…мой дорогой решил не ходить на прогулку. Я немного заскучала, но вскоре это прошло, когда наше общение приняло приятный оборот. Так и должно быть между друзьями и людьми, которые долго живут вместе, но постоянно заняты делами или находятся на виду. Любовь требует внимания. Как часто говорит великая государыня на троне: «Чтобы быть любимой, нужно любить».

Это лишь небольшая часть откровенных признаний, записанных в дневниках Джин Каткарт и показывающих эмоциональную связь между супругами. Жизнь предоставляла леди Джин немало поводов для подобных признаний, они позволяют понять, какие чувства приходилось в обществе скрывать светской даме, ибо поверяемые дневнику переживания и нежные объяснения записаны английской аристократкой, в поведении которой на людях сдержанность была едва ли не главным признаком воспитания и достоинства.

Вероятно, внешне леди Каткарт могла казаться холодной и рассудительной, в дамском обществе российской столицы она не завела близких друзей и никого не поражала ни своими нарядами, ни драгоценностями, ни обаянием. Не случайно она писала своей лондонской знакомой:

<…> Я вижу, я признаю с огромным удовольствием, что ей [императрице] нравится милорд, нравится как человек. Что до меня, я уверена, что она уважает меня и относится с бо́льшим одобрением и симпатией, чем кто-либо при ее дворе, где, хотя я и не завела врагов, меня не очень жалуют. Милорда любят несравненно больше, его любят все: мужчины, женщины и дети, так же они любят Джейн [старшую дочь Каткартов], особенно императрица и все дети. Они не рады моему обществу, одним словом, у них у каждого свой любимец, и они не знают, какое место в их кругу мне отвести, поскольку я не очень люблю играть в карты и вычурно одеваться, желая всем понравиться, в особенности одной [императрице!] <…>. Они привыкли ко мне, находят меня безобидной и, преодолев разочарование от того, что Ambassadrice не желает выпячивать себя, они наконец оставили меня в покое и, кажется, проявляют ко мне признаки доброжелательства. Все они любят говорить по-русски, на очень красивом языке, но трудном, чтобы выучить его в моем возрасте1.

О том же чуть ранее в ноябре 1768 года Джин Каткарт писала в дневнике:

Сегодня вечером я была при дворе с русскими дамами. Когда все собрались, был устроен ужин. Все прошло очень хорошо. Однако перед сном я узнала кое-что меня огорчившее, правда, я рада, что об этом услышала. В этой стране они думают, что я слишком бережлива, мелочна в хозяйстве и поэтому затягиваю работы по отделке дома. Они наблюдают за мной, чтобы подшучивать по любому поводу. Зато о моем муже отзываются хорошо, любят его и одобряют, рассказывая, как по приезде он был очарован ими, страной и всем, что здесь видит. Но якобы я стараюсь его охладить, и сама не иду с ними на сближение. Одна из дам, находящихся в фаворе при этом дворе, умоляла не возлагать на нее поручения, которые хотела ей дать императрица: познакомиться со мной, сопроводить меня на придворный бал, на котором императрица желала меня видеть, а также свести знакомство с моим мужем и с моей дочерью (10 ноября 1768 года).

К 1770 году отношение к леди Каткарт в придворном обществе почти не поменялось, но она уже смирилась со своим положением и нашла свои нелицеприятные слова для не принявших ее дам:

Русские дамы вводят меня в плохое расположение духа. Они таковы, что их сердца невозможно завоевать. Хотя мне бы хотелось это сделать, я все больше убеждаюсь, что такое невозможно. Они по своей натуре дики, подозрительны, неприветливы и не могут искренне привязаться к , особенно к такой женщине, как я, которая уже теряет свою привлекательность (sur le retour). Полагаю, что они расположены к моей дочери. Прелести юности, когда они не становятся причиной ревности, способны вызывать только симпатию. Хотя этот период жизни для меня уже в прошлом, мне все же кажется, что я относилась к ним с добротой и заслужила того, чтобы спустя почти два года моего здесь пребывания лучше со мной обходиться. Однако я не чувствую такого. По слабости душевной я могу порой делать замечания некоторым из них, и не нахожу никаких перемен к лучшему [в отношении к себе] (24 апреля 1770 года).

Между тем сдержанность давалась леди Ambassadrice совсем не так легко, как могло казаться окружающим. Она смиряла страсти, поверяя их дневнику, часто корила себя за нетерпимость к ближним, особенно собеседницам из придворного общества, и в таких ситуациях вновь и вновь искала поддержки у супруга, в рассудительность и авторитет которого, кажется, верила бесконечно. Вот характерные записи в ее дневнике:

Мой дорогой муж почувствовал себя неловко после того как немного поругал меня за вчерашнее. Мы оба остались при своем мнении, но, когда он спустился вниз, чтобы одеться, он быстро вернулся обратно. Я увидела его смущение, рассмеялась, он тоже засмеялся, мы помирились, и каждый пришел в прекрасное настроение. Это замечательно, мне следует быть такой же внимательной, как и он, и стараться видеть вещи с хорошей стороны (14 октября 1768 года).

Признаю, что у меня бывают перепады настроения, которые делают меня несносной. Мой благоверный был весьма любезен и обсудил со мной некоторые слова, которые я произнесла за обедом в адрес одной дамы. У меня, правда, была причина быть ею недовольной, но это не оправдывает моего поведения. <…> Я порой не осознаю, как мои колкие слова обижают окружающих. Озлобившись, я произнесла то, чего нельзя даже здесь написать. Это было низко. Да простит меня Господь! (6 ноября 1769 года).

Вероятно, не только «колкости» супруги британского посла обижали или не были понятны собеседникам. Речь здесь могла идти как о языковом барьере, так и о манере поведения.

С языковым барьером (а в 1760–1770‑х годах французский еще не стал универсальным языком общения российской аристократии1) леди Джин старалась справиться, наняв в первый год своего пребывания в России учителей русского языка для себя и для детей. В начале 1769 года она занималась русским с энтузиазмом и записывала в дневнике 2 февраля:

Вечером, находясь в приятной компании, я увлеклась изучением русского алфавита с использованием картонных букв.

В мае и июне 1769 года леди Джин неоднократно упоминала в дневнике, что русскому языку уделяет много «драгоценного времени» и занимается русским даже «по воскресеньям». Вероятно, таким образом она старалась лучше вписаться в петербургское общество2:

День был благоприятный, но очень жаркий, и я сильно устала во время прогулки по Летнему саду. Я серьезно размышляла о том, что, возможно, могла бы достичь в жизни гораздо большего, если бы не совершила большую глупость и не потратила столько драгоценных часов на изучение русского языка. Мой ответ и оправдание перед собой заключаются в следующем: если я сейчас сосредоточусь на занятиях русским, то этим летом добьюсь такого прогресса, что уже зимой смогу понимать все, о чем говорят вокруг меня. Мне видится, что это не такое уж плохое оправдание (16 мая 1769 года).