Елена Смилянская – Британский посол в Петербурге при Екатерине II. Дипломатия и мелочи жизни лорда Чарльза Каткарта (страница 24)

Я продолжаю изучать русский язык с прилежанием. Мне хотелось бы быстро продвинуться и не потерять того, на что я уже потратила бесценное время. Еще один месяц: если за это время я не добьюсь значительных успехов, то брошу заниматься (28 мая 1769 года).

Кажется, к осени 1769 года уроки русского англичанке все-таки пришлось оставить, во всяком случае, упоминания об «изучении русского» исчезли из дневниковых записей.

Почти постоянное присутствие в обществе, в чужой среде, еще и в качестве супруги посла требовавшее соблюдения дополнительных условностей, английской даме и матери семейства порой давалось нелегко. По природе вспыльчивая, Джин Каткарт привыкла постоянно себя сдерживать и анализировать на страницах дневника каждое произнесенное ею слово. Даже «веселье» в «большой компании» (за исключением компании соотечественников) она воспринимала как испытание. Тогда в ее дневнике появлялись такие записи:

Чтобы с удовольствием проводить время в большой компании, нужно уметь поставить себя. В противном случае самолюбие ваших собеседников будет сталкиваться с вашим, вы испытаете душевные страдания и почувствуете болезненные уколы. <…> Необходимо сохранять благоразумие и стараться выглядеть безмятежной, не выставляя напоказ своих чувств, и тогда повсюду будет мир, и все получат удовольствие от общения; любые колкости станут неважными. Подобное обхождение с людьми требует только присутствия духа, но не для того чтобы парировать колкости, ведь, к сожалению, в таких ситуациях глупые люди мгновенно обижаются, считая, что задеты их тщеславие или самолюбие. Напротив, присутствие духа и сдержанность требуются для того чтобы сохранять спокойствие (21 августа 1769 года).

<…> я считаю, что чересчур откровенна в беседах, и мне часто приходится сдерживать себя, чтобы не говорить лишнего из‑за моей общительности и разговорчивости (12 декабря 1769 года).

На самом деле стремление леди Каткарт «не выпячивать себя», держаться в тени супруга, как и ее инаковость, делало эту даму, вероятно, скучной и малоприметной, поэтому о ней почти ничего не писали в России даже те, кто посещал посольские резиденции или встречал ее при дворе.

Леди Каткарт не лукавила, сообщая своей английской приятельнице, что для светского общества она чужая, поскольку не любит карточную игру (исключение составляли ее партии в пике с императрицей) и не желает «вычурно одеваться».

На основании записок и дневников Джин Каткарт нельзя сказать, что ее вовсе не интересовали наряды дам из придворного круга, как, впрочем, и одежда простолюдинок. Порой она входила в детальное описание платья императрицы или нарядов семидесятилетней статс-дамы М. А. Румянцевой (см. приложение 1, с. 337, 338, 374, 419). Она с радостью писала и о том, как украсила вышивкой одежду супруга или как училась плести кружева. Но собственные заботы, связанные с подготовкой, примеркой, покупкой одежды, укладкой прически, упоминались в дневниках с раздражением, которое она старалась сдерживать, ища разумные оправдания или ссылаясь на «необходимость».

В первые недели после приезда в Россию она сетовала, что петербургские дамы «из вежливости начали советовать, какие распоряжения нужно отдать относительно моей одежды и платья дочери, они приводили такие подробности, какие мне до сих пор неприятно вспоминать» (запись в дневнике сделана 28 августа 1768 года, когда еще обсуждался вопрос о представлении императрице и о первом бале старшей дочери Джейн).

Советами русских дам леди Каткарт, кажется, все-таки воспользовалась: узнала о петербургских модных лавках (в частности, упоминала о покупках модных товаров «в торговом доме Пелетина»1), в дом посла к его супруге и дочерям стали приезжать портнихи, леди Джин пришлось носить и «кружева», и фижмы (panier). Но в сравнении с русскими придворными дамами она не тратила безумных денег на наряды и одевалась весьма скромно2. В тетради семейных расходов есть такие упоминания о тратах на гардероб в сентябре – декабре 1768 года. В сентябре 1768 года были приобретены венецианские кружевные манжеты (a pair of Venitian Point Ruffles) – 29 рублей; 3 аршина черного бархата – 16 рублей; 10 аршинов белого атласа для подкладки пальто – 11 рублей. 27 сентября 1768 года с наступлением холодов купили меха для всей семьи – 669 рублей 42 копейки. В декабре 1768 года из Москвы были доставлены 150 аршинов зеленой тафты – 150 рублей, а из Риги – «стеганное атласное платье (робронд)» для леди Каткарт, за которое было уплачено наличными 44 рубля.

Леди Джин поверяла дневнику свою досаду и раздражение по поводу необходимости уделять больше времени нарядам, чтобы не уронить чести их посольской миссии и соответствовать блеску петербургского двора, но также чтобы сохранять и свой английский вкус:

Меня постоянно отвлекают визиты, меня пугают обычаи и обхождение (manières) в новой стране, а моя растерянность и боязнь делают все только хуже (16 августа 1768 года н. с.).

Вчера я пребывала в настоящем гневе, ведь я была убеждена, что на укладку моей прически ушло слишком много времени (1 января 1769 года).

Это утро мне потребовалось посвятить множеству мелких забот о нарядах для грядущих празднеств <…>. Я держалась со спокойствием и была погружена в себя, насколько было возможно (17 сентября 1769 года).

День, похожий на вчерашний, несколько прерванный этой неприятной подгонкой кружев. Как извлечь из этого максимальную пользу?! (18 сентября 1769 года).

Второй день празднований годовщины коронации1. Он начался нехорошо, я сердилась из‑за того, что моя подготовка к выходу заняла слишком много времени. Моя горничная плакала, а такие слезы для меня, словно капли крови (22 сентября 1769 года).

…Я очень жалею о той паре часов, которые я потратила вместе с портнихой, чтобы наилучшим образом подготовить мое придворное платье (Robe de cour) к Новому году. Похоже, что, когда дело касается необходимости, а не пустых увлечений, я плохо распоряжаюсь своим временем (15 декабря 1769 года).

После вчерашнего я чувствую себя подавленной и уставшей, и даже слегка побитой фижмами, которые пришлось носить при дворе (2 января 1770 года).

Нужно всегда оставлять в покое тех, кто не трогает нас ни малейшим образом, и, по крайней мере, тех, кто не спрашивает нашего мнения, особенно в таком деликатном вопросе, как выбор наряда: пусть лучше каждый следует своей фантазии. В этом заключается принцип, установленный мной отныне в качестве максимы (14 февраля 1770 года).

Часть времени мне приходилось заниматься пустяками, которые меня всегда бесконечно утомляют, тратить время на приготовления: одевание, закрепление парика и украшений на голове (август 1770 года).

Нет никого слабее меня, и мне стыдно за это. <…> я немного опоздала с одеванием, хотя от меня требовалась малость, чтобы подготовиться к приему многочисленных гостей из русского дворянства, которые обедали у нас. Из-за этого я впала не просто в ярость, как нелепый и безумный ребенок, причем в ярость, совершенно безосновательную для человека мыслящего и дисциплинированного. Я смогла сдержать себя, только осознав свою вину перед кроткой и бедной женщиной, находившейся предо мной [горничной Нанни Шо]. <…> Весь день меня терзало чувство вины за эту ошибку. Мои переживания немного утихли лишь вечером, когда, возвращаясь в мою комнату, я встретила эту женщину и принесла ей тысячу извинений (хотя лучше вовсе не давать к подобному повода!) (23 января 1771 года).

Как кажется, жизнь леди Каткарт в чужом мире, с бесконечной чередой обязательных и утомительных развлечений, приемов, представлений при дворе и вне его, скрашивал интерес не к соучастию в светской суете (хотя этого тоже нельзя было исключать), а к наблюдению и описанию происходящего. Вот типичная запись о значительном светском событии, связанном с приглашением на прощальный бал у принца Генриха Прусского. На этом балу посольская чета присутствовала, но для леди Джин светский прием дал лишь повод, чтобы похвалить себя в дневнике за работу ума и отстраненность от суеты большого собрания:

17 января 1771 года. Этот день, по-моему, был насыщенным. У нас дома на обед собралась большая компания. Затем мы отправились к принцу Генриху Прусскому, который давал бал и ужин по случаю своего отъезда. Мы присутствовали только на балу. Мой ум был занят большой внутренней работой, я была преисполнена радости и находилась в хорошем настроении. Считаю, что я сделала приятные и полезные наблюдения <…> за всем этим собранием, сохраняя при этом отстраненный и независимый ум.

Джин Каткарт все три года пребывания в Петербурге внимательно наблюдала не только за императорским двором, но и за российским обществом, прислушивалась к разговорам, следила за православными ритуалами, задавала вопросы о крепостном праве, на собственном опыте узнавала, как торговаться с лавочниками и наемными работниками. Ее в равной степени интересовали как наряды дам и кавалеров, так и пение, танцы простонародья, национальные отличия придворных балов и развлечений на улицах города или на льду Невы. Свои впечатления она старалась записать в своих дневниках и в «Записках о Петербурге». Из чтения ее заметок складывается представление, что бесконечные приемы, обеды и ужины, балы и театры, как и бал у Генриха Прусского, занимали ее значительно меньше, нежели возможность прогулки, уединения с пером и книгой в своем «любимом кабинете», где она с радостью предавалась размышлениям об увиденном и пережитом: