Елена Смилянская – Британский посол в Петербурге при Екатерине II. Дипломатия и мелочи жизни лорда Чарльза Каткарта (страница 18)

Пока обговаривались церемониальные вопросы и происходил обмен письмами между Лондоном и Петербургом, ребенок появился на свет, но вскоре оказался «под угрозой». Тогда на Каменный остров был срочно вызван капеллан петербургского англиканского прихода, совершивший над 15-дневной девочкой скромный обряд крещения. Девочка выжила, и вопрос о торжественном обряде возник вновь. Тот же капеллан англиканского прихода Джон Теккерей1 вместе с именитыми гостями 22 июля 1770 года вновь прибыл в летнюю резиденцию на Каменный остров для совершения торжественного крещения2. Подробный отчет о церемонии составили не только Чарльз Каткарт, но и леди Джин, которая записала в дневнике:

Этот день был отмечен счастливым событием – крещением3 нашей дорогой русской малышки (Pettite Russienne). <…> Таким образом в этот день она была счастливым образом принята в лоно Англиканской церкви. <…> Мы с достоинством праздновали это крещение <…> наши дорогие король и королева милостиво согласились с тем, чтобы по нашей просьбе прославленная императрица всея Руси и господин великий князь оказали честь нашему ребенку, также став его крестными родителями. Их представляли гранд-дама графиня Воронцова4 и граф Панин, наставник великого князя и первый министр. С нашей стороны в качестве восприемников были посол короля и супруга посла. После обеда, данного на 30 персон (на нем присутствовали самые именитые русские и находящиеся здесь зарубежные дипломаты), английский пастор совершил обряд, и наша дорогая дочь стала христианкой, я надеюсь, истиной христианкой и получила имя Катерины Шарлотты. Сразу после этого при всех собравшихся мне были вручены две коробочки в качестве подарка ребенку от имени императрицы и великого князя. В них находились два эгрета5, один украшен богаче, чем другой, однако оба они прекрасны и достойны называться императорскими дарами. Стоимость их соответствует приданому. В случае нужды в будущем их можно продать6 и на вырученные средства обеспечить себе скромную жизнь, не зарабатывая на хлеб ремеслом или услужением (22 июля (2 августа) 1770 года).

Таким образом, согласием стать крестными новорожденной дочери посла и богатыми подарками монархи России и Британии на символическом уровне вновь подтвердили желание сохранять близкие дружественные отношения. Заслуги посла Чарльза Каткарта, выхлопотавшего это визуальное подтверждение дружбы, не стоит преуменьшать.

Примечательно, что императрица, лично не присутствовавшая на обряде крещения, все-таки увидела свою крестницу на балу в доме английского посла. Леди Джин записала в дневнике 2 декабря 1770 года, что полугодовалая Катерина Шарлотта была «представлена своей августейшей крестной матери», которая нашла, что девочка «замечательно выглядит для своего возраста».

1.6. Британская миссия в Петербурге: сотрудники, курьеры и почта

Когда от посла Каткарта в Лондоне ждали «полнейших сведений» о России, он без устали работал пером и в ожидании распоряжений от менявшихся государственных секретарей, ведавших делами в Северной Европе, – виконта Уэймута, графов Рочфорда, Сандвича, Галифакса и Саффолка – отправлял по почтовым дням и с курьерами пространные депеши (как уже отмечалось, от 80 до 105 депеш в год), копии документов, а также «частные письма» по делам службы. Очевидно, что только для составления беловых вариантов и шифровки депеш на Каткарта непрерывно должен был трудиться штат его миссии, причем именно поверенные в делах, то есть лица, хранящие секреты высокой важности и имеющие доступ к шифрам1. Между тем в течение всех четырех лет посольства Каткарта в Россию штат британской миссии в Петербурге был невелик. К моменту прибытия Каткарта в Петербург британскую миссию представляли консул Самьюэл Суоллоу (Samuel Swallow, генеральный консул в 1762–1776 годах), а также ведавший почти год всеми делами миссии Генри Шерли и прибывший за два месяца до Каткарта Льюис Девим2.

Наиболее полной информацией по вопросам торговли и промышленности обладал консул Суоллоу, регулярно предоставлявший послу обстоятельную статистику торговых дел. После вспышки чумы в Москве в 1770 году именно консул Суоллоу следил за путями доставки товаров, отправляемых в Британию, и о карантинных мерах1. Каткарт доверял Суоллоу, характеризуя его как верного короне, умного и уважаемого всеми человека (a servant of the crown, very intelligent in busniss [так!] and much esteemed by everybody here), которому в случае несчастья посол был готов доверить свои дела2. В ожидании прибытия посла два сотрудника британской миссии Л. Девим и Г. Шерли не только информировали Лондон о происходящем, но и занимались текущими хлопотами: встречей посла, наймом резиденции, размещением посла, его супруги, их шести чад и многочисленных домочадцев. Когда же посол вступил в свои обязанности, он, по его словам, продолжая ждать от Шерли и Девима сведений, которые они могли почерпнуть из наблюдений, и благодаря своим связям в обществе должен был определить одного из них на «письменную работу». Каткарт опрометчиво предположил, что с остальными задачами миссии он справится самостоятельно: «По состоянию моего дела и порядку отправления онаго вся помощь, коя мне здесь надобна, состоит единственно в копировании и шифровке»3.

И в этой письменной работе посол решил положиться на Генри Шерли, который, как многие секретари британских посольских миссий второй половины XVIII века, должен был заниматься сугубо технической работой (as a mere machine4). Почему Каткарт выбрал Шерли, а не Девима, посол объяснил так: по приезде

сообщил господину Девиму мои инструкции [посла] и мои соображения, посоветовался с ним и с мистером Шерли о предпринимаемых мною первых шагах, от обоих я получил полную поддержку, о чем я сообщал в своей корреспонденции. До получения первой депеши от лорда Уэймута или деловой корреспонденции от министров при зарубежных дворах я понял, что вести здесь дела нужно строго конфиденциально с одним только господином Паниным и что главная помощь, которую в этом мне могут оказать сотрудники, – это помощь пером: из двоих [Шерли и Девима] выбор был очевиден – господин Шерли моложе, мой личный секретарь и доверенное лицо, на него указало правительство, он не только желает трудиться, но и очень подходит господину Панину и всем его друзьям, судя по опыту, что они уже с ним имели1.

Итак, определив круг обязанностей своего секретаря, доверив ему секретные бумаги и «многие труды» по шифрованию, Каткарт выказал очевидное предпочтение Шерли и не заметил, как во втором сотруднике – Девиме – нажил недоброжелателя.

Генри Шерли (1745–1812), уроженец Савойи и сын британского поверенного в делах при дворе королевства Савойя и Сардиния2, очевидно, поэтому с детства знавший французский и намеревавшийся пройти все ступени дипломатической карьеры, начал служить в Петербурге еще при Макартни в должности личного секретаря посланника. В XVIII веке обычно дипломатический опыт появлялся после в среднем десятилетия службы на малооплачиваемой позиции личного секретаря или поверенного в делах, поэтому не удивительно, что и после отъезда Макартни Шерли оставался в должности личного секретаря, исполнителя деликатных поручений Макартни3 и не только его4. Вместе с тем после отъезда Макартни из России в мае 1767 года Шерли оказался единственным сотрудником британской миссии, и ему пришлось целый год исполнять службу, никак не соответствующую его скромному посту: Шерли отправился в Москву, наблюдал за открытием Уложенной комиссии, беседовал с княгиней Е. Р. Дашковой, называя ее своим «единственным другом»5. Правда, Шерли, и в начале писавший, что собрание «разных народов в Кремле» «ровно никакого значения перед деспотической властью их Государыни» не имеет, к весне 1768 года вовсе разочаровался в Уложенной комиссии, писал о ее «комичности», о том, что в Комиссии «курят фимиам перед идолом тщеславия императрицы», и сравнивал Комиссию с собранием «самых мелких торговцев»6. Возможно, недовольство Шерли Москвой и Комиссией обострялось его щекотливым положением: незначительным дипломатическим статусом и острой нехваткой средств на исполнение своей миссии7. В апреле 1768 года Шерли писал Макартни о поездке в первопрестольную, где все было страшно дорого, и добавлял: «Никто в таком огромном городе, как Москва, не имеет для выезда меньше четверки лошадей, а вместе с новой каретой, которую я принужден был купить, чтобы добраться до Москвы, все вышло мне по меньшей мере в 600 рублей…» Шерли в том же письме не забывал напомнить, что его положение личного секретаря (private secretary) – незавидное, и просил изменить его статус с приватного секретаря Макартни на статус «молодого человека, которого он в делах своих употребляет» (то есть «дворянина посольства»)8. Но изменить статус Шерли было уже не в компетенции Макартни, этим пришлось заниматься послу Чарльзу Каткарту.

До конца июля 1768 года (хотя в Петербург уже прибыл секретарь посольства Девим) Шерли продолжал вести официальную переписку с Лондоном, оповещая о ситуации в России1. В частности, 20 (31) июля 1768 года, когда Каткарт плыл в Россию, Шерли отправил в Лондон большую депешу, в которой писал об императрице и ее приближенных, о том, что императрица и Орловы окружили себя осведомителями, что достоверные данные получить трудно, что Орловы сильны, как никогда, что, напротив, К. Г. Разумовский ослаблен отменой гетманства и прочее2. Таким образом, летом 1768 года, когда в Петербург прибыли сначала Льюис Девим, а затем и Чарльз Каткарт, Шерли был не только важным связующим звеном между миссиями Макартни и Каткарта, но и самым информированным о событиях в России британским дипломатом, сумевшим обрасти солидными связями в обществе. Это отметил и Девим, который сразу после знакомства с Шерли писал Каткарту из Санкт-Петербурга 27 мая (7 июня) 1768 года, что Шерли ему понравился. Девим добавлял, что даже готов с ним вместе жить «наидружественным и откровенным образом, <…> а сколко я об нем проведать здесь мог, то находится он здесь в преизрядной коннекции, и чаял я, что он и ныне еще приятен и полезен быть может», если изменит свое положение личного секретаря на статус дворянина посольства3. В дружеском письме дипломатическому представителю Британии в Гамбурге Ральфу Вудфорду (Ralph Woodford), знающему семью Шерли, Девим сообщал в июле 1768 года, что Шерли – «поистине молодчик, любви достойной, он гораздо манернее и обходителнее отца своего, а толщиною и вышиною в него»4.