Елена Смилянская – Британский посол в Петербурге при Екатерине II. Дипломатия и мелочи жизни лорда Чарльза Каткарта (страница 17)

Итак, если в России на протяжении веков пожалование к руке рассматривалось как особая милость государя и государыни, а отказ от целования руки мог расцениваться как оскорбление, то опасное для судьбы их дипломатических миссий сопротивление Чарльза Уитворта в 1710 году и Чарльза Каткарта в 1768 году в вопросе о целовании руки говорит о принципиально ином понимании британскими дипломатами этого символического жеста. Очевидно, что в XVIII веке для британцев такая форма выражения приветствия и почтительности казалась неприемлемой или по меньшей мере неприятной по целому ряду причин.

Ближайшим аналогом церемониального «пожалования к руке» шотландским и английским протестантам века Просвещения могло казаться целование руки священнослужителя в католической и православной церковной традиции. В церковном ритуале и католиков, и православных целование руки священнослужителя имеет древнее происхождение и сходное символическое объяснение – почитание Всевышнего: священнослужитель рукой благословляет и именем Божьим дарует благодать, совершая таинства; прикасающийся губами к его руке мысленно целует невидимую руку Спасителя. Но дипломаты, принадлежавшие к англиканской церкви или другим протестантским конфессиям (в которых целование руки духовного пастыря не принято) в XVIII веке, скорее всего, разделяли антикатолические настроения, усилившиеся после восстания шотландских якобитов. Напоминало ли им целование руки правителя ритуалы католицизма или малопонятного греческого православия? – можно лишь догадываться. Но косвенно это подтверждает удивление, с которым посол Каткарт наблюдал за молебном при закладке Исаакиевского собора 8 (19) августа 1768 года. В своей депеше в Лондон он сообщал: «Я никогда не видел такого торжественного и великолепного зрелища, но не должен забыть упомянуть о весьма удивительном обстоятельстве: все духовенство по чинам подходило к императрице и целовало ей руку, а она в свою очередь в то же время целовала их руки»1.

Нежелание англичан участвовать в церемониале целования руки правителя могло быть связано и с архетипическим пониманием этого жеста как жеста преклонения и подчинения, что они как представители и подданные своего монарха не готовы были демонстрировать чужому правителю. Но в XVIII веке церемониальный жест мог вызывать отторжение и по иной причине, связанной со значительными различиями в культурах Британии и России в отношении к тактильным контактам, к нарушению границ «телесного суверенитета» индивида.

Знакомый с Каткартами контр-адмирал Российского флота шотландец Джон Элфинстон писал в это же время: «Обычай русских долго целоваться и обниматься, встречаясь после расставания, а также по самым пустым поводам, для англичанина выглядит отвратительным»1. Удивлялась такому обычаю и леди Каткарт, когда, освоившись в светском обществе Санкт-Петербурга, стала записывать впечатления о России. На страницах своих «Записок о Санкт-Петербурге» она несколько раз возвращается к теме поцелуев (см. приложение 1, с. 334, 337, 401). Несколько позднее о том, что вместо «наших [то есть английских] поклонов и реверансов» в России мужчина при встрече с дамой целует ей руку, а дама целует его в лоб, с удивлением писала и Марта Вильмот2.

Возможно, поражаясь и даже порицая обычаи русских светских дам и кавалеров целоваться не только во время приветствия, но и радуясь удачно сказанному слову, англичанки XVIII века позабыли, что и их нацию за два столетия до того тоже отличала любовь к поцелуйным церемониям. Так, Кристофер Нюроп приводит сообщения Эразма Роттердамского о том, что в начале XVI века в Англии «куда ни придешь, везде тебя целуют. Уезжаешь – также целуют… Целуют и при встрече, и при прощании. Везде и всюду целуют»1. Однако в следующие века пуритане значительно изменили манеры британцев, и в XVIII веке, как отмечает в новейшем исследовании Пенелопа Корфилд, даже целование руки стало казаться подозрительно «иностранным», нарушающим британский обычай сохранения another person’s body space2.

Между тем в рассмотренном случае с представлением четы британского посла Екатерине II Каткарты во имя интересов политики двух держав сумели отказаться от стереотипов, предрассудков и предпочтений своих соотечественников. И, хотя аудиенция леди Каткарт произошла только через месяц после принятия условий российского церемониала, ее отложили не из‑за упорства родовитой англичанки, а из‑за ее болезни: как многие иностранцы, она долго акклиматизировалась в Петербурге. Она страдала от недомогания и в своем интимном дневнике посвятила болезни и беспокойству о своей увядающей внешности (по ее мнению, не достойной супруги английского посла) много больше места, чем описанию пресловутой аудиенции при дворе.

Эта «частная аудиенция» состоялась, наконец, в понедельник 15 (26) сентября 1768 года после обеда перед куртагом. Представляла леди Каткарт обер-гофмейстерина Анна Карловна Воронцова в Тронном зале. После представления леди поцеловала руку Екатерины II, а императрица в ответ поцеловала ее в щеку. Лорд Каткарт в депеше сообщал об этом так: «Ее императорское величество приветствовала ее тотчас же, как она поцеловала ей руку, и с удовольствием сама представила ей великого князя, сказав: Madame, voici mon fils»1.

Сама леди Каткарт лишь скупо упомянула об аудиенции, хотя обычно в дневниковых записях не была скована в выражении своих чувств. Вероятно, она посчитала возможным встать над условностями, так вначале смущавшими ее супруга. В своем дневнике она сетовала лишь на то, что в последовавшем за аудиенцией круговороте светской жизни ей не хватало времени взяться за перо и уединиться в своем кабинете:

В этот промежуток времени я была представлена ко двору, встречалась с императрицей, бывала в высшем свете – на балах и собраниях, то принимала у себя, то сама выезжала в свет; иной вечер после бала присутствовала на ужине при дворе, а иной вечер в театре на комедии. Этому не было конца, а еще модные товары в торговом доме Пелетина [вероятно, Петелина], портнихи, парикмахер пожирали драгоценные мгновения (me devore mes precieux instents), и я пренебрегала тем, что гораздо важнее, увы! (23 сентября (4 октября) 1768 года).

Между тем после принятия церемониала представления супруг послов в дипломатической культуре России все чаще стали появляться «женские роли». Казус 1768 года с представлением британской посольской четы императрице Екатерине II оказался примечательным в истории российской дипломатической культуры. Он показал, что императрица была весьма настойчива в вопросе оказания иностранным послом и его супругой почести российской короне через целование руки правительницы, без этого церемониального жеста представление не могло состояться и впредь, что было зафиксировано в Декларации 1768 года. Представление леди Каткарт стало важным прецедентом, на который в дальнейшем ссылались и которому следовали иностранные дипломаты в России, прибывая ко двору со своими семействами, завязывая широкие связи, привнося в светскую жизнь Петербурга дополнительные черты космополитизма. Наконец, напряженное обсуждение церемониального жеста в 1768 году лишний раз показало, что любая деталь церемониала может считаться не только условностью, но и стать условием для реализации большой политической миссии.

Прошло менее двух лет после церемониала представления леди Каткарт императрице, и супруга британского посла уже не раз бывала в близком окружении Екатерины II, играла с императрицей в карты, беседовала и прогуливалась с ней в Летнем саду, Петергофе и Ораниенбауме. В то же время летом 1770 года еще один церемониальный жест стал важным в визуальной репрезентации сближения России и Британии. Чарльз Каткарт поспешил придать особый смысл, казалось бы, частному событию в семье посла – рождению седьмого ребенка. Посол заранее обратился к королю, королеве и российской императрице с просьбой стать восприемниками при крещении младенца, а когда малютка родилась, то испросил дозволения наречь дочь в честь королевы и императрицы двойным именем Катерина Шарлотта. Согласие с двух сторон было получено, но посол беспокоился, не зная, будут ли российские державные крестные лично принимать в обряде участие, он также хотел знать, кому во время крещения будет доверено представлять короля и королеву1. 15 июня в Лондоне был составлен ответ о согласии короля и королевы быть восприемниками, а представлять их на обряде крещения просили посла и его супругу, то есть родителей ребенка.

Такие просьбы не были неожиданными и исключительными ни в России, ни в Британии. В Петербурге императрица рано узнала о беременности леди Джин, и выразила ей свою поддержку, вплетая в женский разговор замечание о том, как ей приятно, что прибавление в семье Каткартов произойдет в пределах ее империи. В данном случае примечательно, как в реакции императрицы на известие о беременности супруги посла соединились женские интимные заботы и политический интерес.

19 января 1770 года Джин Каткарт записала в дневнике:

В воскресенье [17 января] императрица поведала мне, что в городе ходят слухи о моей беременности. Она спросила, правда ли это, и я ответила, что в этом убеждена. В ответ она обратилась ко мне ласково и с участием и оказала мне честь, от всей души пожелав, чтобы моя мечта сбылась и мое положение разрешилось самым благополучным и счастливым образом. Ее также радует то обстоятельство, что прибавление в нашем семействе случится в России. Я в свою очередь заверила ее, что в восторге от перспективы рождения ребенка под покровительством Ее величества, и сказала, что ребенок будет прекрасным напоминанием на протяжении всей моей жизни о моем пребывании в России. Императрица как можно более заботливо проводила меня в другие покои и усадила меня, обеспокоенная тем, что я устала от долгого стояния и наблюдения за балом, который продолжается и по сие время. Вот пример того, как коронованные особы, проявляя человечность и доброжелательность, искренностью и сочувствием способны привязать к себе любые сердца, даже сердца иностранцев. Вовек не забуду, как милостиво разговаривала со мной тогда эта государыня. Самодержавная императрица показалась мне в этот миг истинной подругой, избранной моим сердцем. Это громкие слова, но ни одно из них не кажется мне лишним.