Елена Смилянская – Британский посол в Петербурге при Екатерине II. Дипломатия и мелочи жизни лорда Чарльза Каткарта (страница 14)

Известно, что посол встречался с британскими докторами, знавшими все о телесных недугах императрицы и наследника. Осенью 1768 года он познакомился с Томасом Димсдейлом, приглашенным императрицей через российского посланника в Лондоне для организации в России оспопрививания. После того как прививка императрице и наследнику прошла успешно и Димсдейл получил награды, он писал на родину жене о своих впечатлениях от этикета и обычаев двора и российской столицы, а затем уже в Англии составил и свой вполне комплиментарный для России мемуар1. Когда Димсдейл вернулся в Англию весной 1769 года, он привез с собой секретную депешу от Каткарта, в которой посол намекал, что Димсдейл может еще многое рассказать об императрице, о чем даже с Каткартом в Петербурге он, кажется, делиться не был готов. Каткарт просил в этом случае сообщить ему то, что расскажет Димсдейл, чтобы посол мог использовать эти сведения «по назначению»2. Но ничего нового, полученного из уст Димсдейла, послу так и не сообщили.

Работавший вместе с Димсдейлом и ставший личным врачом императрицы Джон Роджерсон3 пользовал в Петербурге и летом на Каменном острове все семейство Каткартов. Известно, что остававшийся при императрице до ее кончины, лечивший и Павла, и внуков Екатерины, Роджерсон был вхож во многие дома Петербурга, его ценили и как врача, и как собеседника. Много или мало государственных секретов знал Роджерсон и рассказывал послу в начале своей карьеры, судить трудно, но Каткарт уверял, что на сообщения Роджерсона о здоровье императрицы можно полагаться4.

Наконец, ценными информаторами Каткарта могли стать и соотечественники, приглашенные в российский флот на высокие должности и, безусловно, ставшие превосходными знатоками секретов о состоянии дел в Адмиралтействе, в Кронштадте, на кораблях, отправлявшихся в плавание.

Самуил Грейг, служивший в России с 1764 года и управлявший императорской яхтой, встречался с Каткартом в начале пребывания посла в Петербурге. Однако имя Грейга почти не появляется в бумагах посла: очевидно, Грейг сохранял дистанцию, верно служил императрице, а летом 1769 года вообще отбыл из России в Архипелаг с Первой эскадрой под командованием Г. А. Спиридова.

По-иному складывались отношения британского посла с капитаном Британского флота Джоном Элфинстоном, ставшим в России контр-адмиралом. Когда 28 июня (9 июля) 1769 года Элфинстон появился в Петербурге, он был связан договором, заключенным с российским послом в Лондоне графом И. Г. Чернышевым, нашедшим его и рекомендовавшим на российскую службу. Хотя Каткарт и представил Элфинстона ко двору, он лишь выражал надежду на то, что Элфинстон не будет буквально следовать рекомендациям Чернышева: не будет считать себя только российским моряком и не прекратит общаться с британским послом1. Очевидно, трудности, с которыми Элфинстон столкнулся, снаряжая свою эскадру Архипелагской экспедиции, не остались для Каткарта тайной, но истинное сближение Каткарта с Элфинстоном произошло позже, весной – летом 1771 года, когда Элфинстона отозвали из Архипелага и опороченный контр-адмирал ожидал отставки и отъезда на родину2. Тогда-то в депешах Каткарта появляются полученные явно от Элфинстона негативные оценки состояния дел на российском флоте: «командиры неопытны», «офицеры несмелы» и недисциплинированны, матросы «рискуют погибнуть от недостатка [медицинской] помощи и от нечистоты»; днища их кораблей съели черви, и все это «из‑за халатности»3.

Известно, что все надежды, которые императрица в 1769 году связывала с прибытием опытного британского моряка Элфинстона, в 1771 году сменились ожиданиями успеха от нового британского морского эксперта более высокого статуса – адмирала Чарльза Ноулза1. Элфинстон стал не нужен, императрица демонстративно выказывала предпочтение Ноулзу, который, кажется, с самого начала службы в России не избегал откровенных разговоров с послом своей страны. В апреле 1771 года Каткарт сообщал о том, что Ноулз не только ведет себя при российском дворе «весьма рассудительно и умело», но может с послом поделиться и важными для его (то есть британского) двора секретами2. Первое впечатление от Ноулза не изменилось и через год: он оставался в фаворе и был весьма осторожен, раскрывая послу доверенные ему российские военные тайны.

Познакомились и семьи посла и адмирала: 4 [июля 1771 года] леди Каткарт записала в дневнике: «Познакомились с леди Ноулз, женой адмирала, а также с их дочерью. Я думаю, что здесь, в зарубежной стране, мы многое получим от этого знакомства». Вскоре, 12 июля, Каткарты нанесли ответный визит «в Петербург в дом семьи Ноулзов». Встречались Каткарты с Ноулзами и в сентябре 1771 года незадолго до смерти леди Джин.

В феврале 1772 года Каткарт сообщал, что «способности этого джентльмена общепризнаны», что, хотя Ноулз и верно служит императрице, но как «настоящий англичанин готов дать [Каткарту]… любые сведения и объяснения, непротиворечащие его достоинству и полученным им инструкциям…»1

Какую информацию о России в итоге сумел донести до своего правительства британский посол в 1768–1772 годах? Помимо описаний того, «что происходило» (а точнее, что удавалось увидеть!) в Российской империи, депеши посла содержат немало метких характеристик и выводов, свидетельствующих о его уме и проницательности. Несомненной ценностью обладают сообщаемые им в течение четырех лет сведения о Екатерине II, ее здоровье, резиденциях, ее интересе к театру, к созданию живописных коллекций в только что построенном Эрмитаже, о поведении императрицы с людьми ее «ближнего круга», о просветительских начинаниях, которые вызывали у Каткартов живое участие и поддержку. Присматриваясь к взрослеющему наследнику Павлу, Каткарт старался оценить перспективы его политического положения и отношений с матерью, но серьезных прогнозов делать не решался. Как бывший военный Каткарт готов был много писать о войне с турками и о военных действиях в Речи Посполитой и, как было показано выше, даже сочинял собственные прогнозы и проекты, но в Лондоне эти проекты не вызывали большого интереса, а информацией о военных действиях и о стратегии европейских держав в целом располагали лучше, чем мог себе представить британский посол в Петербурге2. Не мог Каткарт оценить и положение дел в Российской империи в целом, никогда не выезжая из Петербурга, хотя он собирал всю доступную ему статистику. В итоге можно заключить, что посол, старательно передавая имевшуюся у него ограниченную информацию, создал картину «политического театра», сумел разобраться в своеобразии ролей императрицы и наиболее влиятельных фигур в ее окружении, но остается неясным, всегда ли за масками актеров политического театра он видел их истинные лица.

1.5. На языке этикета и церемониала: визуальная репрезентация дружбы дворов России и Британии

Посольство Чарльза Каткарта было отмечено рядом важных визуальных демонстраций особых отношений России и Британии. Прежде всего, эти демонстрации находили выражение в этикетной и церемониальной сферах. Придворные и сами Каткарты внимательно следили за тем, как посла и его супругу заметит и каким жестом поприветствует императрица на прогулке, во дворце или в театре, куда за стол императрицы их посадят и прочее.

Первенство британского посла перед прочими дипломатами (Каткарт – единственный имел ранг посла!), аккредитованными при петербургском дворе, было закреплено особым местом, которое отводилось Каткарту на официальных и частных застольях императрицы: он занимал place d’honneur справа от Екатерины II (слева место занимал великий князь Павел Петрович) и лишь единственный раз уступил свое почетное место, когда Петербург осенью 1770 года посетил принц Генрих Прусский. Примечательно, что на этот раз лорд-посол предпочел вообще обедать не за императорским столом, а в галерее, беседуя с графом Н. И. Паниным, но место за столом императрицы сохранила леди Каткарт1. В придворном церемониале это означало, что справа от императрицы «почетное место» занял принц крови державы, с которой (в отличие от Британии) уже с 1764 года существовал союзный договор, но и Каткарт не допустил, чтобы во время застолья Британия в его лице оказалась не на «первых ролях».

Важными знаками служили для Каткарта и жесты, которые в отношении иностранного дипломата императрица делала впервые: пригласила в Эрмитаж в свой ближний круг и показывала свой кабинет и картины (7 февраля 1769 года, описание см. в приложении 1, с. 346–348, 417–421), посетила резиденцию иностранного посла сначала в маске (инкогнито), а затем и открыто (1769, 1770 годы – об этом далее).

Испытанием для миссии Ч. Каткарта и в целом для демонстрации российско-британского сближения стало и нарушение договоренности о равном посольском статусе глав миссий двух стран. В августе 1769 года российский посол в Лондоне граф И. Г. Чернышев «вдруг» пожаловался на «климат» в столице Британии, который якобы угрожает его здоровью и здоровью его супруги, и попросил отозвать его на родину1 (где он получил уже должность вице-президента Адмиралтейств-коллегии). Просьба была Екатериной удовлетворена, вероятно, потому что Чернышев уже выполнил свою главную задачу и обеспечил поддержку в английских портах российского флота, направляющегося в Средиземное море2. На место Чернышева в Лондон был возвращен А. С. Мусин-Пушкин, как отмечалось, с 1765 по 1768 год уже бывший в Лондоне российским посланником, но на время переведенный в Гаагу. В Британии забеспокоились, что такая замена нарушает принцип взаимности, и будет выглядеть во всей Европе как унижающая Британию: считалось, что Мусин-Пушкин по титулу стоит ниже Каткарта и послом его также не назначили. Каткарт остро воспринял это известие, семья стала готовиться к возвращению в отечество, и от графа Панина и императрицы потребовались разъяснения, обещания найти посла более родовитого и титулованного (Мусин-Пушкин стал графом лишь в 1779 году), ссылки на то, что во время войны сделать это незамедлительно будет непросто. Это «унижение» в вопросах дипломатического этикета лорду Каткарту пришлось принять3.