Елена Смилянская – Британский посол в Петербурге при Екатерине II. Дипломатия и мелочи жизни лорда Чарльза Каткарта (страница 13)

Бо́льшую часть содержания депеш Каткарта составляли отчеты о беседах именно с Паниным. Их встречи проходили еженедельно во дворце, где Панин жил при наследнике Павле, в резиденции посла (куда еженедельно, а то и чаще Панин приезжал на обеды и ужины – порой один, иногда в сопровождении служащего под его началом Каспара Сальдерна или же в составе именитой компании), на верховых прогулках совместно с великим князем в окрестностях столицы, на церемониальных приемах, где посол и глава КИД улучали время для конфиденциальных разговоров, и в прочих местах. Их общение прерывалось только в периоды болезни наследника.

Каткарт и Панин, безусловно, за четыре года сумели хорошо узнать друг друга и оценить полезность своих долгих бесед. Очевидно, что оба никогда не забывали своего служебного долга, не были замечены в подкупе3, были весьма осторожны, но обоим нужна была информация, получаемая по секретным каналам, и сведения такого рода становились предметом их торга, обмена, подогревали взаимный интерес посла и главы КИД. Каткарт показывал или пересказывал Панину отрывки из корреспонденции британских дипломатов, понимая, что, к примеру, депеши Джона Марри, британского посла в Стамбуле в 1766–1775 годах, во время Русско-турецкой войны приобрели для России исключительное значение4. Ответные жесты делал и Панин5. Обмениваясь секретами, оба дипломата включались в тонкую и опасную игру, в особенности если учесть, что Каткарт подозревал, но доподлинно не знал, насколько тщательно перлюстрируется его переписка и что из его депеш уже попало на стол главе КИД и к императрице и могло даже быть расшифровано (см. об этом далее).

Характеристики, которые Каткарт давал Панину за время своей миссии, могли существенно меняться. Сразу по прибытии в Санкт-Петербург посол был воодушевлен Паниным и писал о возникшей между ними «дружбе»1, и позднее он неоднократно указывал на особую «доверительность» в отношениях с Паниным. Но Каткарт, явно уступавший главе коллегии Н. И. Панину в опыте дипломатической службы, мог и преувеличивать эту «доверительность» главы КИД. Так, летом 1769 года Каткарт писал, что Панин «единственный известный мне [Каткарту] человек, способный исполнять возложенную на него должность с надеждой на успех»2. В конце 1769 года посол восхищался патриотизмом, честностью, политическими способностями Панина, отмечая его «отеческую любовь» к наследнику и то, что при множестве дел в британских вопросах граф не проявляет медлительности3. Но еще через год Каткарт поменял свое отношение и, не добившись существенных результатов в переговорах, сообщал: «Граф Панин <…> от природы ленив, а в настоящую минуту раздражен и делает вид, будто относится ко всему равнодушно, и так как это обстоятельство совпадает с его природным расположением, усиленным привычками, ненавистью и, быть может, отчаянием вследствие невозможности вернуть прошлое, несмотря ни на какую деятельность, то все это вместе взятое производит полный застой в делах»4.

Страдая и ранее от «застоя в делах», и в продвижении переговоров о союзном соглашении, вероятно, к концу 1769 года, понадеявшись на свои возможности повлиять на российскую политическую ситуацию, Каткарт предпринял рискованные шаги, подталкивая «двух графов» – Н. И. Панина и Г. Г. Орлова1 – к коалиции для противодействия в военных и международных делах братьям Чернышевым и их «друзьям». Каткарт мыслил масштабно: «Если бы граф Панин и граф Орлов объединились, один – российский министр, другой – друг и конфидент императрицы, то эта империя могла бы надеяться на стабильность, иностранцы – на покровительство, многие бы обрели покой, а советы (counsils) и армия императрицы получили бы хорошие перспективы. <…> Никогда эта идея не была так близка к воплощению. Я получил заверения заинтересованных партий и не без надежды на успех прилагаю все усилия быть им полезным во благо их страны, пока эта держава противостоит Франции»2. Каткарт, действительно, способствовал сближению Панина и Орлова, беседуя с каждым в отдельности, приглашая обоих вместе к себе на обеды, ведя разговоры на конфиденциальные темы. В начале 1770 года посол сообщал с воодушевлением, что дело по сближению двух графов, Панина и Орлова, «очень успешно продвигается» (goes very prosperously on3), что графы стали говорить между собой «с величайшей приязнью», а это, в свою очередь, положительно повлияло на положение Каткарта, на внимание и расположение к нему императрицы4. Эти шаги британского посла свидетельствуют о том, насколько он, крайне осторожный в своих действиях при петербургском дворе, почувствовал уверенность, что может не только «слушать и узнавать», но влиять и действовать5.

Что же изменилось? Возможно, на это повлияло то, что у Каткарта появился свой «друг» и информатор в КИД. Им стал не просто близкий сотрудник Панина, но вхожий к императрице голштинский барон тайный советник Каспар Сальдерн1. Сальдерн и ранее в Петербурге небезвозмездно снабжал информацией Джорджа Макартни2. Его «дружба» с Каткартом развивалась на виду у всего Петербурга, и, вероятно, Сальдерн должен был сообщать и в Коллегии о своих беседах с послом3. Каткарт писал в Лондон, что даже Н. И. Панин «многим обязан способностям господина де Сальдерна, который так прочно привязан к нему, прозорлив и неутомим, информирует его, предостерегает, развлекает его и слишком честен, чтобы отказаться от своего мнения ради кого бы то ни было, мужчины или женщины. Господин Панин совершенно точно знает, что я беседую c г. Сальдерном совершенно откровенно, и по его прибытию [в Петербург] он привез его встретиться со мной, но мы никогда не упоминаем ни имени г. Сальдерна, ни его мнений в наших разговорах. Он, конечно, говорит г. Сальдерну многое из того, чего не говорит мне… но могу Вас уверить, что в разговорах со мной он порой уходит в более глубокие темы, чем с господином Сальдерном»4.

Каткарт доверял Сальдерну; получая от него документы и сведения, постоянно просил для Сальдерна наград: вначале «милости» короля, затем возможности перебраться в Британию и денежных выплат. Однако в Лондоне хотели добиться от Сальдерна содействия в подписании союзного договора и готовы были наградить голштинского барона только после заключения альянса. В связи с очередной просьбой Каткарта об оплате Сальдерну его «трудов» в Лондон была направлена депеша, отчасти раскрывающая весьма ограниченный информационный потенциал британской посольской миссии в начале 1770‑х годов. 26 марта (6 апреля) 1770 года в «частном и особо секретном» послании государственному секретарю лорду Рочфорду Каткарт писал, что он не расходует денег короля на секретных агентов (for secret service), не просит средств даже на посольского секретаря, а за год это приводит к экономии в 1200 фунтов, поэтому считает, что заплатить «этому человеку» (Сальдерну) – значит обрести самый дешевый способ получения сведений и помощи, «а если этого не предпринять, я [Каткарт] столкнусь с холодностью вместо теплоты и окажусь в потемках». Каткарт продолжал: «Относительно денежного вознаграждения я ничего не говорил этому человеку, который, открывшись мне, деликатно удалился». Между тем в этом послании впервые речь пошла об оплате услуг Сальдерна, хотя его имя в письме названо не было. Каткарт и затем продолжал доказывать Рочфорду, что участие Сальдерна в разработке договора может быть отмечено подарком короля, но лучше было бы назначить ему регулярные выплаты по 500 фунтов в год, о которых Панин не узнает, что Каткарт уже готов дать своему агенту 1000 фунтов за два года, ибо эта «персона» принесет еще много пользы и выгоды5. Однако граф Рочфорд, получивший послание в начале июня, сообщил, что пока не готов принять такое предложение.

Гонорар Сальдерну в сумме 1000 фунтов стерлингов Каткарт все-таки выплатил на свой страх и риск, когда Сальдерн в начале 1771 года готовился к отъезду российским послом в Варшаву1. Выплата post-factum была одобрена, Сальдерн на прощание показал Каткарту свои инструкции посла в Речи Посполитой2, и на этом их контакты прервались, вероятно, закончилась и «дружба». Британский посол до конца своей миссии больше агентов такого уровня не нашел. И хотя не ясно, как на политику Екатерины II могли повлиять тайные разговоры Сальдерна с Каткартом о международных делах, но после отъезда Сальдерна депеши Каткарта в Лондон стали менее информативны, и, кажется, его боязнь «оказаться в потемках» сбывалась.

Соотечественники-британцы как информаторы посла. В течение всего пребывания в России британский посол мог с бо́льшим или меньшим успехом использовать еще один канал информации – своих соотечественников из торговой колонии Петербурга и из приезжающих по найму специалистов.

Резиденция посла – дом генерала Глебова на Мойке/Большой Морской имел немалое преимущество для семьи Каткартов, так как находился по соседству с Галерной и Английской линией, где в домах соотечественников семья посла находила отдохновение от этикетных формальностей1. Однако по депешам трудно судить, насколько охотно поселившиеся в столице британцы делились с послом сведениями о России. Жившие в Петербурге представители британской колонии хорошо знали о шпионах и о слежке, и те, чей капитал зависел от российских властей, вероятно, не готовы были своим положением рисковать. Примечательно, что и сам Каткарт предупреждал впавшего в немилость контр-адмирала Джона Элфинстона об опасности вступать в доверительные беседы с соотечественниками: «[В доме Каткартов] мне [Элфинстону] посоветовали быть более осторожным в моих выражениях, особенно против Орловых; что иметь шпионов в каждом доме – обычное для правительства дело; что обо всем, происходящем в домах английской колонии, тотчас доносят императрице»2.