Елена Шелинс – Лунная песнь (страница 8)

Брат некоторое время молча смотрел на меня, затем со вздохом покачал головой.

— Не смог бы. Но ведь я — это совсем другое дело, я тебе брат, и это я должен тебя оберегать, а не наоборот.

— Глупости. — Я мотнула головой и быстро смахнула из уголка глаза назойливую слезу, пока Лэнс её не заметил. — И я сильная, правда, со мной ничего не случится, если я останусь здесь жить с тобой. Обещаю, я буду максимально аккуратна.

Лэнс протестующе закачал головой.

Я встала, вдруг почувствовав, что если сейчас не выйду, тот тут же разрыдаюсь прямо здесь, как будто брату и без этого легко переживать своё страшное положение.

— Ты так просто не сможешь здесь остаться, — сказал, наконец, брат. — И уж тем более в доме со мной. С недавнего времени у нас установлены по этому поводу правила, и…

— Я разберусь. Всё равно я планировала проведать нашего дядюшку, — я невесело усмехнулась.

Я оставила свои вещи в нашей бывшей детской комнате, где стояли две узкие кровати, на которых мы с Лэнсом когда-то спали. Моис, так звали того воина, который был зачем-то приставлен к моему брату, оказался категорически против такого поворота событий.

Настолько против, что в какой-то момент возвращать себе собственную сумку, которую он вознамерился вынести из дома, мне пришлось едва ли не с боем.

— Запрещено, — всё повторял он, и только после короткой перепалки и даже легкого пинка в живот мужчине, не ожидавшему от девчонки такой прыти, я всё-таки отобрала свои вещи, которые тут же закрыла в комнате на сохранившейся у меня ключ.

— Это абсолютно бесполезно, — усмехнулся и тряхнул своей связкой ключей Моис, скорее демонстративно потирая рукой живот.

Однако я прекрасно понимала, что слой мышц его пресса, с которым успела познакомится моя коленка, явно должен был избавить молодого мужчину от любых неприятных ощущений из-за подобного несильного толчка. Видимо, заскучавшему нэндэсийцу было в развлечение тут со мной возиться, хотя он мог и вполне всерьёз попытаться выставить меня за дверь.

— У меня будет разрешение, даже не сомневайся, — твердо сказала ему я. — Я скоро вернусь и уже с концами останусь здесь.

— Ну попробуй, раз тебе нечего делать, — пожал плечами воин. — Но это будет нарушением установленного здесь Нэндос режима. Знаешь, ведь ты должна была бы быть благодарна хотя бы за то, что у тебя была возможность увидеться со своим братом…

Я вышла из дома, уже не слушая его. Теперь мой путь лежал к Палате Единств, и, вероятно, сейчас только мой дядюшка мог разрешить вставшую на моем пути проблему.

Я приостановилась, захлопнув за собой скрипучую калитку с до сих пор ворчащем за ней Моисом, и неожиданно для самой же себя, повинуясь какой-то очень старой привычке, прислушалась к своим ощущениям, окунаясь с головой в приятное чуть покалывающее чувство, когда каждая клеточка твоего тела ощущает даже малейшую кроху окружающей тебя силы.

Шепчущий лес, который начинался так близко, что хоть дотронься рукой, лениво дремал. Я медленно и с опаской мысленно нащупала толстую нить его пульса — каждый удар был мерный, умиротворенно спокойный, не тронутый волнениями или страхом. Что бы там сейчас не скрывалось такого, что несло бы человеку или обычным духам опасность, сейчас оно глубоко затаилось, уползло под толстые узловатые корни многовековых деревьев, прячась от лучей солнца.

Как это и должны делать все хэйви.

Вспомнился разъяренный дух из поезда, и я, хмурясь, оперлась о теплый шершавый ствол растущего неподалеку тополя. Я никогда не была склонна верить в пустые совпадения и точно знала, как не должны вести себя духи. И в совокупности с появлением гнильянки это могло говорить только об одном, — что-то сверхординарное и действительно жуткое происходит в наших местах.

Сердце вновь сжалось, едва я подумала о выпавшем испытании для Лэнса.

Что бы там не стояло за всем этим, я разберусь и вытащу брата из когтей проказы тонкого мира.

Вдыхая аромат чуть влажной весенней земли и молодой, уже густой травы, я, продолжая чутко прислушиваться к лесу, выдвинулась в строну центра нашего поселения.

Пока я добиралась до Палаты Единств, пришлось неоднократно останавливаться, приветствуя всех своих знакомых и друзей семьи, которые меня окликали. Меня обнимали, тискали, бухали широкую ладонь на голову, чтобы взлохматить и так растрепавшиеся волосы, целовали в обще щеки, и даже один раз пытались вручить увесистую связку свежепойманной рыбы. Я улыбалась, с какой-то теплотой осознавая, что для этих людей словно бы и не прошло тех четырёх лет, которые я здесь отсутствовала.

Наконец, ноги ступили на обложенный по краям невысоким камнем короткий и широкий мостик над декоративным рвом, сейчас до краев заполненным накопившейся дождевой водой. У входа стояли стражи, и я с легким облечением увидела наши символы на предплечьях двух широкоплечих мужчин, которых я пока не узнавала.

На каждой их щеке было по одной длинной и красной полоске, начинающейся широко и заостряющейся к низу, на головах были соответствующие их роли головные уборы из кожи, окрашенной синей краской, чуть приподнятые к затылку и с голубыми лентами возле ушей.

Впрочем, стража не страдала забывчивостью и меня прекрасно помнила. И синхронно поздоровавшись, без малейших вопросов пропустила внутрь, широко отворяя двухстворчатые двери, украшенные вырезанными изображениями летучих рыб с большими вуалевыми плавниками, которые в избытке водились в наших реках.

Меня встретило длинное, хорошо освещенное потоками света, льющегося через окна на скатах крыши помещение, которое было абсолютно безлюдным, — старейшины пока ещё не успели приступить к своим делам в это время. Ближе к противоположному от меня концу огромной комнаты стоял внушительный темный гранитный стол с закоптившемся небольшим очагом посередине, за которым заседал совет во главе с моим дядей. Среди золы угадывались недогоревшие перья, остатки какие-то растрескавшихся мелких костей.

Сам дядя вне дел совета обычно принимал к себе в комнате, расположенной за залом, и раз я спокойно сюда прошла, то Маркений должен был сейчас находиться именно там.

В подтверждении моих размышлений, за широкой занавесей из синей ткани с белым узором в конце зала оказались ещё два стража. Увидев меня, один из них тут же скользнул за дверь доложить дяде о посетителе.

Через несколько секунд он вернулся и кивнул мне, что значило, что я могу проходить.

Дядя Маркений сидел за столом, когда я вошла, но сразу же встал. На нем были длинные фиолетовые одеяния с серебристой вышивкой, каждый узор которой имел свой совершенно чёткий смысл.

Я, как того и требовали наши правила и обычаи, почтительно наклонила голову, крепко сцепив ладони под грудью. Через мгновение на мои плечи опустились руки дядюшки, и я ощутила легкое прикосновение его холодных губ к своему лбу.

— Рад тебя видеть, Лия. Пусть свет всеведущих предков освещает твою дорогу.

— Да не пересекут ваш путь злонравный хэйви, — как полагалось, ответила я на традиционное приветствие.

Я подняла голову, с откуда-то взявшимся волнением разглядывая дядю. Не смотря на видимое радушие, его светлые, цвета талого льда глаза смотрели на меня пристально и без признаков сильной радости.

Когда его руки покинули мои плечи, мне резко стало легче дышать.

Маркений был старше моего покойного отца на несколько лет, и сейчас его возраст перевалил за пятый десяток, но выглядел он куда моложе. Свежее, чуть вытянутое и достаточно красивое лицо всего с парой морщинок, поджарая фигура, длинные волосы, которых, впрочем, уже коснулась мало заметная седина, что лишь слегка высеребривала белые волосы северян. Как и мой отец, дядя чаще всего предпочитал заплетать волосы в сложную косу, что усиливало их сходство, и сейчас глаз вне моего желания вычленял из облика Маркений черты отца, что вызывало во мне глухое чувство тоски.

Но любое сходство здесь было только внешне.

Если верить рассказам моего папы, с самого детства дядя думал лишь о том, как возглавит наш клан. Он с самых ранних лет был дальновиден, сух на эмоции, и всегда поступал только так, как следовало. Мой отец же выглядел на его фоне излишне взбалмошным, своенравным и даже легкомысленным, что часто искренне раздражало его родителей. Между братьями как-то не заладилось с самого детства, возможно, сказывалось различие темпераментов. Да и Маркений в уже более сознательном возрасте считал, что равнодушие моего отца к власти что-то напускное, и постоянно подозревал его в интригах, особенно, когда общительный отец слишком близко сходился людьми, имеющих вес в нашем клане и способных своими предпочтениями сменить имеющееся положение сил. Подобные подозрения утихли лишь после того, как отец выбрал в жены мою мать, девушку из самой простой семьи, пусть и с даром, но без правильной с точки зрения родителей отца родословной. Этим поступком он полностью перечеркнул себе дорогу к соперничеству с братом за наследования места вождя, и окончательно отдалил от себя родителей, впав в немилость.

Тем не менее, отец был счастлив с нами, хотя все возникшие из-за его выбора конфликты с родными и огорчали папу в течение всей оставшейся жизни. Во всяком случае, когда мои родители были вместе, отец выглядел куда счастливее, чем дядюшка, когда тот находился в окружении своей семьи. Он чаще всего предпочитал в упор не замечать свою блеклую молчаливую жену, подобранную ему когда-то со всевозможной тщательностью и аккуратностью.