Елена Щетина – Гавриловна (страница 11)

- А Анечка?

- Съела, - вздохнул Ефим.

Старенький доктор стянул с рыжих ушей любимую шапочку, помял её в руках, заглянул внутрь, ещё немного посидел и изрёк:

- Так! Ты, крыса, что б ужин ей приготовила, и чтобы со свечами музыкой и всяким таким!

Крыс развёл лапками, пытаясь объяснить, что ведь, собственно, лапки же! Какой ужин? Разве что корочек по сусекам наскрести. Но Иванович только отмахнулся:

- И чтобы цветы, и чего там ещё женщины любят?

- Ане очень понравилось, как Лейв с бачком от унитаза бегал, - внёс свою лепту Ефим.

- Да? – задумался Пётр Иванович. – Наверное, женщинам нравятся в меру чокнутые.

- В меру? - ухмыльнулся домовой.

Крыс попытался оторвать кусок пластика от стола, но только запыхался.

- Не трогай государственное имущество! – цыкнул доктор.

- Так может в человека ему? – предложил Ефим, прихлёбывая чай из зелёной кружки.

- Ага, сейчас заклинание найду.

Доктор открыл шкаф, из которого тут же выпало несколько тетрадей, ворох исписанных листочков, моль и древний свиток.

— Вот оно, - обрадовался Пётр Иванович и потянулся за книгой с бирюзовым корешком, расписанным чудной вязью.

- Нет! – рявкнул домовой, но было слишком поздно. Всё содержимое шкафа, утрамбованное за невесть сколько лет, рухнуло на старенького доктора.

Домовой и крыс, ошалело выпучив глаза, воззрились на кучу хлама, похоронившую под собой Петра Ивановича.

- Эй, уважаемый, - позвал Ефимушка, оттаскивая в сторону тяжеленный бюст непонятного мужика с козлиной бородкой.

- Хр - тьфу! – раздалось из недр завала.

- Ась? – оттопырил ухо домовой.

- Квась! – рявкнуло из кучи, и древняя рухлядь взмыла пёстрой птичьей стайкой.

Крыс оторопело цапнул за стоптанный задник вышитую бисером туфлю, показывающую ему помятый язычок. Туфля увернулась, и, сделав почётный круг вокруг раззявившего рот домового, юркнула в шкаф.

— Вот ведь, вроде бы годков немного тут живу, а сколько всего накопилось. – Доктор, покряхтывая, встал, держа в руках мерцающую сферу размером с крупный апельсин.

Ефимушка, увидев находку, вздрогнул и, подхватив крыса под толстенький животик, заторопился домой. Пётр Иванович не настаивал. Казалось, он уже и забыл про незваных гостей. Его рассеянный взгляд был прикован к сфере и домовому показалось, что глаза доктора повторяют мерцание необычной находки, то становясь тёмно синими, то уходя в лазурь, а то и подсвечивали алым. Домовой истово перекрестился, чего отродясь не делал, и, перенёсся на родную кухонку. К безутешной Гавриловне.

Про Синечку все забыли. Домовой с крысом, доставили её в это странное место и вернулись домой, оставив кикиморку на милость верховного мага. Или немилость. Про Петра Ивановича рассказывали много всякого. Одни говорили про его доброту и справедливость, другие про бешенный нрав, но в одном сходились: нечисть он не жаловал. Совсем. Кикиморка испуганно забилась под стол и старательно не дышала. Она бы с радостью покинула кабинет, но беспокойство о любимой подруженьке взяло верх. А доктор сидел на полу, не выпуская дымчатую сферу из рук.

- Воно как? – шептали его губы. – А я и не знал. Да как так-то?

- А вот так, - ответил возникший посреди кабинета волк.

Зверь отряхнулся и встал седовласым мужчиной с кустистыми бровями и неприятной кривой улыбкой.

- Брат, - тяжело уронил доктор.

- Брат, - кивнул седовласый, не прекращая страшно улыбаться.

Не сразу поняла Синечка, что не улыбка это совсем, а уродливый шрам, стянувший левую сторону мужчины кособокой гримасой. Кикиморка тихонечко пискнула и забилась под коврик. Она не видела, как покрытое рыжей шерстью ухо дёрнулось в её сторону, дёрнулось и послушно вернулось обратно под шапочку. А братья стояли друг против друга, и воздух между ними темнел и густел, подобно древнему вину. Такому же древнему, как их вражда.

Немного успокоившись, Гавриловна вернула Виссисуарию его прежний облик и выставила за дверь, не удостоив обычной пакости. Домовой помахал другу носовым платком в незабудочку, попутно изобразив хитрую комбинацию глазами, и взялся за уборку. Гавриловна же умостилась на табуретку, нацедила в кружку остаток кваса и, расплющив румяную щеку о ладонь, принялась страдать. Дело это она любила, и отдавалась ему со всей страстью одинокой женской души. Ефим старательно не обращал внимания на вздохи и всхлипы, но в итоге не выдержал и, швырнув в хозяйку метлой, залез на любимую полку - медитировать на чайник.

Сфера в руках доктора всё разгоралась, она освещала пространство кабинетика неприятно - лиловым светом, превращая тени от обычных предметов в нечто странное, потустороннее. Но страшнее всего были тени, отбрасываемые братьями: ничуть не повторяя облик хозяев они сгорбились, ощетинились торчащими в разные стороны позвонками и скалили друг на друга гигантские зубы.

- Брат! – повторил Петр Иванович. – Зачем ты здесь?

- Надоело всё, - пожал плечами седовласый. – Мы с тобой пережили всех: и врагов и друзей….

- И любимую, - продолжил доктор.

Седовласый понуро кивнул и его тень съёжилась, приняв почти человеческие контуры.

- И кто-то из нас придёт к ней первый! – рыкнул Пётр Иванович, и его тень вздыбилась, заняв почти всю комнату.

- Да, - прошептал седовласый. - И нам пора решить, кто это будет.

Глава 16

Лейв угрюмо брёл по ночной слякоти. Наколдованная одежда прикрывала, но не защищала от промозглой сырости. Конечно, Лейв мог сделать себя не чувствительным к холоду, но даже такое паршивое чувство всё же было лучше, чем ожидающая пустота, если хозяин его поймает. Точнее когда. Нет, Лейв не собирался прятаться. Куда? От Охрима не сбежишь. Но можно, какое-то время не попадаться ему на глаза, и если он будет занят чем-то другим, то возможно… Главное, чтобы никто опять не пострадал! Лейв тяжело вздохнул, натянул на лысоватую голову воображаемую кепку и потопал к кривоногой скамейке. Нужно было подумать, как жить дальше.

Светланка с трудом оторвала голову от ортопедической подушки. Виски непривычно ломили, как после очень хорошей пьянки. Девушка осторожно помотала головой, пытаясь вытрясти из неё утренний кошмарный сон, но тут же вспомнила ночной и тихонько заскулила. Единственным правильным решением в данной ситуации было тупо не вставать, но привычка, взяла своё: стакан тёплой воды, три осанны и пять минут в перевёрнутой позе сделали своё дело. Голова прошла, разум прояснился, Светлана стиснула зубы и решила выжить. И начала с пробежки.

Светлана легко бежала по дорожке усыпанной жухлой листвой. Она умела наслаждаться своим телом, холила его и любила, как никого в своей жизни. Хотя, если честно, то она вообще никого кроме себя не любила. Никогда. Но разве она была обязана? А если и обязана, то кому нужна эта самая любовь по обязанности? Такая вот обязательная любовь, которая выдаётся матери вместе с ребёнком. Вот тебе ребёнок, а вот килограмм любви к нему, получите и распишитесь. А если килограмма мало? Или мать, в порыве страсти, отдаёт её всю и сразу, а потом на чадо, вопящее смотрит, не понимая, зачем…. Вообще всё зачем! А ещё бывает, что мать слишком привязана к отцу малыша, а то и вообще коту, и всю любовь, порционно выданную вместе с ребёнком, вбухивает в них? Светина мама любила бриллианты, а ещё меха. Для неё дочь была скорее милой декорацией, которую можно показать гостям с одной стороны, и рычаг давления на её папашку с другой. Иногда девочке казалось, что у неё три матери: одна яркая, которая весело щебечет и покрывает дочь слюнявыми поцелуйчиками сверху до низу, другая – визжащая на отца пилорама, а третья равнодушная ко всему тётка, которой было всё равно, ело сегодня её родное дитятко или вывалилось из окна. Светлана ненавидела все три материнские ипостаси, и чётко поклялась себе детей не иметь. Никогда. Однажды она попробовала завести кота, естественно породистого и безумно дорогого. Но порция любви к пушистому комочку приложена не была, и немного потерпев лужицы на белоснежном ковре и развороченный алтарь, Света отправила котёнка на жертвоприношение. А потом плакала, сама не зная почему. Впервые за много-много лет. Девушка тряхнула головой, отгоняя печальные мысли и ускорила бег. Грязные брызги из-под её белоснежных кроссовок разлетались веером, не оставляя и следа на нежно розовом костюмчике: один из приятных бонусов от умения колдовать. Да, использовать силу девушка умела. Она вообще многое умела: брать то, что считала нужным или приятным. Или просто чтобы другим не досталось, а то и из вредности. Ну и пусть, кому-то больше надо? Так и надо было брать, а не щёлкать! В своей правоте Светланка была уверена безоговорочно. Всегда! А если что-то не получалось так, как ей хотелось, виноваты были другие. Вот и сейчас на бегу, девушка посылала проклятья отвратительному Охриму, втянувшему её в свои игры и ещё более отвратительному Лейву. Но, самым отвратительным существом она назначила Гавриловну, отказавшуюся играть по её правилам.

- Убью! – процедила сквозь белоснежные клыки Света, зажмурившись от отвращения к мерзкой бабище. И налетела на пенсионерку Федотовну с двумя пакетам акционного кефира на творожок.

Звон разбитого стекла, ругань и причитания разбудили Лейва, придремавшего на скамье осенним бомжиком. Он вскочил и, не узнав спросонья мучительницу, ринулся на помощь.