Елена Щербакова – Дневники (страница 6)

Тихо распевая на улице песни, он часто ходил по Москве пешком от парка имени М. Горького до Ленинского проспекта утром и днём, по знакомым дворам Шаболовки и переулкам с маленькими церквушками. Он заходил в собор, чтобы поставить только одну свечку в песок, чувствуя себя одиноко в тишине и покое.

Слова из одной его песни:

«Я поставлю на блюдечке свечи. Только я, только ты».

27.04.06

Цветник памяти

Зелёные астры, что подарил мне Слава, всё ещё стоят, словно нетленные, вот уже вторую неделю.

Я села писать дневник. На столе стоит стеклянная розочка-светильник. «Эта розочка не вянет», – подумала я и включила светильник. Розочка заиграла семью разными цветами, переливаясь то красным, то белым, то жёлтым, то синим, то другими цветами. Я присмотрелась к ней, и она мне показалась слезой, слезой с кладбища.

«Песнь – слеза Славы», – подумала я.

И решив пополнить цветник моих мыслей, прочла замечательную фразу Х.К. Андерсена: «Слёзы – драгоценная награда для сердца певца».

И мы ходим на кладбище к писателям и творческим людям и тихо разносим свой молчаливый плач. О чём думал семь лет Геракл, сидя на камне, о чём молился Серафим Саровский, стоя на коленях тоже на камне? Камень – символ памяти. Эти великие люди думали и молчали, оплакивая молча и в молитве великое прошлое.

Жизнь каждого человека – это легендарная песнь. И цветок, положенный на могилу, – это благодарный человек. Сколько цветов – столько признательности.

Иногда смерть считают наградой. «Умереть – значит перестать умирать», – говорил английский писатель С. Батлер. Пусть каждое слово великих писателей, повторенное нами со Славой, станет цветком памяти. Пусть «песнь» станет русской судьбой.

29.08.11

Последний день лета

Сегодня 31 августа. Последний день лета. На улицах, в городе, заметное оживление. Хочется ещё погулять перед началом учебного года. А синоптики пугают возможным дождём и похолоданием после обеда. Но сейчас светит солнце, и не верится в плохую погоду.

Снова покупаем со Славой розы. Сегодня решили навестить могилы известных поэтов и писателя И.С. Шмелёва. Нам завернули сиреневые розы цвета прощания, и мы пошли в монастырь.

Слава на ходу сочиняет мотивчик:

«В последний день уходящего лета С тобой с монастырь мы пойдём Цветы возложить к могиле поэта. И песню сложим вдвоём».

Но Слава не просто певец. Я знаю, он сильно встревожен, у него болит душа за многих знакомых. Он снова вспоминает их и тяжело вздыхает. «Любить иных – тяжёлый крест», – писал Б. Пастернак. Я думаю, это сказано и о Славе.

У ворот монастыря, в заброшенном парке, садовники делали треугольную клумбу, выкорчёвывали пни.

– Вот я же сказал посадить здесь цветы, наконец-то работают!

– Ты в мэрию звонил?

– Ну кому это делать? Конечно.

У ворот Донского монастыря собрались казаки в парадной форме.

– Что за праздник сегодня? – спросил Слава одного казака.

– Сегодня Донскую икону будут выносить, – сказал казак.

– А я принесла свечи из Иерусалима. Обязательно поставим Серафиму Саровскому, – обрадованно прошептала я Славе в самое ухо.

Но нам нужно сначала в некрополь. Мы же идём к поэтам. Век 19-й шагнул в 21-й.

Мы затерялись в некрополе среди старинных надгробий. Сколько людей здесь ходило по старой брусчатке. Время стёрло их следы, как и надежды, которые живут даже у могил.

Около часовенки памятник В.А. Соллогубу, литератору, публиковавшемуся в «Современнике» и «Отечественных записках», в альманахе «Вчера и сегодня». Ему положили две розы.

Странное чувство шевельнулось в нас, точно ветер волнения и трепета надул, как парус, грудь, тревожа сердце. Кладбище почудилось бескрайним морем, где легко затеряться, сбившись с курса.

– Где же похоронены Херасков, Чаадаев, Шмелёв, вроде они были рядом? А теперь каждая могила как край земли или одинокий остров в огромном океане.

– Может, спросить кого-нибудь?

– Кого? Никто не знает.

– По схеме всё рядом. Просто надо всё спокойно осмотреть.

– Но мы идём и видим совсем другие могилы.

Мы тихо пошли бродить по кладбищу, хотя собравшиеся у церкви люди напоминали о начале службы и поторапливали нас.

– Где же, где же могилы поэтов? Одни неизвестные личности, хотя и знатные. Ведь могилы знаменитых людей должны быть как-то отмечены знаком памяти.

Могилы были все старые, потёртые, забытые, покосившиеся и как будто одноликие.

– «Все будут одинаковы в гробу. Так будем хоть при жизни разнолики!» Знаешь эти слова Бродского?

– Это о ком?

– О личности, тем более творческой. Творчество побеждает смерть.

Ноги нас куда-то несли, несли мимо могил. И хотелось сказать им: «Остановитесь, здесь мгновение, здесь тот, кого мы ищем».

Наконец, мы увидели могилу А.П. Сумарокова. У неё уже были цветы. От нас тоже были положены две розы. Давайте же помнить наших писателей-классиков, отцов литературной словесности.

Как не помянуть известного философа, друга А.С. Пушкина П.Я. Чаадаева. Его могила оказалась близко.

– «Мы ждём с томленьем упованья Минуты вольности святой», – написал ему Пушкин.

– Да, каждый писатель – он и священнослужитель.

– И Шмелёв, он-то православный писатель. Сколько у него рассказов на церковную тему? Пойдём к нему.

– Освободи душу мою – так поют монахи. Я слышу их голос.

– А мне чудится Рим. Здесь его часть, где живёт вечный гений и перерождается «Я».

– Это перерождение «Я» как постоянный вылет шмеля из земли весной, когда он превращается из куколки в особь.

– «Все будем одинаковы в гробу. Так будем хоть при жизни разнолики».

– Да, у каждого человека свои знаки или приметы. И опознать судьбу можно по знакам. Богоносные приметы, как мгновения, проявляются внезапно, только надо уметь опознать их.

– А смерть – это тоже знак и миг.

– «Боюсь не смерти я. О нет. Боюсь исчезнуть совершенно», – сказал Лермонтов… Где же могила Шмелёва?

Среди сухих веток и худосочных кустов мы отыскали семейное захоронение Шмелёвых. На фотографии писатель был совсем юным, со своими родителями. Рядом в могиле лежала и его жена.

– Розы им обоим, по две каждому.

…В церковь мы зашли, когда Донскую икону Божией Матери уже вынесли. К ней расстелили ковёр, постепенно собирались богомолки, верующие, казаки и солдаты.

Я дала Славе иерусалимскую свечу и такую же взяла сама. Сразу вспомнила свой маленький серебряный крестик, купленный в Иерусалиме, такой маленький, с тонким изображением Христа, точно стёртым, как на самом изношенном крестике. Я представила старые крестики, оставленные моей прабабушкой. Один был медный, и голова Иисуса была как золотистое зёрнышко или росинка. А другой, железный, крестик напоминал старое деревянное бревно с перекладиной, и умерший Иисус повис на ней, раздвинув ноги, поникший, без сил. Когда я смотрела на них, я думала, вот единственная вещь, которая осталась на память от моих предков. Казалось, за теми крестами была прожитая жизнь, полная божьего промысла, с которым познали цену креста, что нёс сам Иисус. Но Бог-отец любил своего сына. Иисус чувствовал это, даже умирая на кресте. Из-за этой любви он воскрес. Это величайший знак. Знак о жизни вечной, который, как мощная рука, вытягивает из болота заблуждений и потерянности, который утверждает самую настоящую жизнь.

Надо уметь видеть божественные знаки, чтобы получить божью благодать. Это большой дар. И Шмелёв хотел сказать об этом в своих рассказах и повестях. Это и «Богомолье», где знаки преследуют повсюду и помогают в нужную минуту, и «Неупиваемая чаша», где Анастасия, с лица которой рисовали икону, точно отмечена Богом.

Я прошла к Донской иконе Богоматери и помолилась ей. Рядом стоял низкорослый старец-кудесник с обвитой вокруг головы лентой и держал большой деревянный крест.