Елена Щербакова – Дневники (страница 8)
Дома Слава показал свои фотографии. Я смотрела карточки и удивлялась, до чего же Слава эффектный мужчина. Если бы он жил в 19-м веке, он точно был бы гусаром и его любили женщины, впрочем, как и сейчас.
Но Слава себя назвал корнетом Оболенским, что кажется благородным. Да, это он такой герой 19-го века. Его даже две Елены любят: я и певица Дмитриева из Воронежа, которой он отсылает свои песни на исполнение. И думаешь иной раз, что он стоит на коленях перед всем Ленинским проспектом, где возвышается памятник Юрию Гагарину. Вот он, век 19-й, потом 20-й и рядом 21-й.
В «Живом трупе» плясали цыгане.
– Это настоящая жизнь! – восторгался Слава. – Протасов – это я, всё, как он, готов променять на веселье. Но с ним судьба обошлась жестоко и со мной обошлась так много раз. Я самый настоящий живой труп.
– Странно, – говорю я, – Протасов себя в конце фильма убивает где-то за сараем, а в книге у Толстого – сразу после судебного процесса в здании суда.
– Всё-таки он труп, и ему уже всё равно, кто хочет строить счастье на его несчастье.
– Это трагично.
– Такова горечь жизни.
Я допила чай и стала собираться. Слава позвал пуделя Джеки, чтобы проводить меня. Тот засуетился, завилял длинным хвостом. Джеки молодой, светло-палевый пудель, бегает, как и Джонни. Но Джонни, чёрненького пуделя с широкой попочкой, уже нет.
В переходе на Ленинском проспекте, как всегда, сидел известный уличный гитарист Николай в чёрной шляпке и пел романсы. Слава его хорошо знает, этого старика-музыканта. Николай поприветствовал нас тихим хриповатым голосом и показал монетку.
– Вот эта медаль будет тому, кто узнает, какую песню я пою.
Он приподнял колено и заиграл на гитаре, Джеки сидел у его ног.
– Знаем, это романс «Очи чёрные», – сказала я, когда Николай закончил исполнение.
– Верно. Медаль самому умному и кудрявому, – сказал Николай и вручил Славе десять рублей монетой.
– Заработал, Джек! – обрадовался Слава, и мы, попрощавшись с Николаем, вышли из перехода.
05.09.11
Бабушкины песни
– Куда вы ходите со Славой? – спросила меня бабушка, когда я пришла домой.
– Бабуль, я же тебе всегда говорю, куда я хожу, в Донской монастырь, в некрополь.
– А я старая, всё забываю.
– Тебе же врач сказал после инсульта пить таблетки.
– Да что таблетки? Их я, конечно, пью. Вот человека бы интересного повидать. А в какой монастырь со Славиком ходите?
– Я же тебе рассказывала. Это известный монастырь. Там мощи патриарха. А мы со Славой цветы возлагаем к могилам известных писателей. Вот ты опять о чём-то задумалась, будто меня не слышишь.
– Я бы с вами сходила, да ноги не ходят.
– Там казаки, бабушка. Они на празднике собирались, пели песни.
– А-а-а, – раскатисто проговорила бабушка, – я помню старую-престарую казачью песню, что в молодости ещё пела.
– Правда? Спой, бабушка, спой.
– Да мне с Ники гулять надо. – Бабушка надевала в прихожей ошейник пекинесу.
– Всё равно, бабушка, спой, – настаивала я.
– Вот видишь, меня даже шатает, стоять не могу.
Бабушка качнулась, упёрлась в ручку двери и запела песню «Тополина»:
– Ой, как ты, бабушка, поёшь. О бабьей доле это. Сейчас где так услышишь? А ведь помнишь, помнишь песни!
– Я молитвы и песни старые помню. Когда ложусь спать, их вспоминаю и Бога прошу. Раньше-то ой как пели, что будь здоров. И ещё я знаю казачью песню, похожую на эту.
– Спой ещё.