Елена Саринова – Евсения (страница 58)
— Ну, ничего себе, — удивленно хмыкнула та. — Ты ж ей кивала все время и даже звуки какие-то мычала.
— Это я от крайней вежливости. А на самом деле дремала. И ты знаешь, мне ведь сон приснился… — вдруг, задумалась я, а потом тряхнула головой. — Так что там с сережками? Вдруг, это сильно важно.
— Ну, не знаю, как тебе, а вот Фроне… — зевая, повернулась подружка на бок. — Праздник у них здесь есть, наподобие нашего Солнцеворота. Только, вместо венков девки своим суженным серьги, ну, это…
— В речку кидают?
— Да нет. Прячут или оставляют на разных видных местах. В зависимости от того, чем ты ночь желаешь закончить. И с кем.
Я же, представив унылую Фрону «девкой с косой», насмешливо фыркнула:
— И кто кого сережкой осчастливил?
— Догадайся сама… Фрона Стаха. А когда он над ней посмеялся, обозвала его «мулом убогим».
— И он ее за косу? — открыла я на такое рот.
— Ага, — кивнула Любоня, а потом прыснула. — Видно, с тех пор она косу и обстригла, под чистую.
— Однако, развитая дама — рано взрослеть начала. Я в шесть лет о куклах мечтала — настоящих, не тряпичных… — почесав нос, скривилась я в потолок. — А вот мне интересно, пришел бы он к ней с этой сережкой, чтоб она делать стала?
— Официальную церемонию помолвки. Без нее — никуда, — уверенно заявила подруга, а я вздохнула… Правда, уже не так тяжко, как минувшей ночью (балдахин совсем не шелохнулся). — Евся?
— Да?
— Завтра не сбежишь? — спрошено было очень серьезно. На что и я ответила соответствующе:
— Нет, подружка. От судьбы не убежишь, — а потом, расплывшись, добавила. — Это мой мужчина. И душой и телом.
— Да неужто? Мокошь — наставительница! Вот и я после этого так про Русана решила.
— После чего, «этого»? — развернулась я к Любоне.
— Будто сама не знаешь? — авторитетно хмыкнула та. — Ведь не зря Мокошь завещает: «Люби без стыда. Не скупись в ласках для любимого и вернется тебе от него стократно»
— Да ничего «этого» у нас со Стахом не было, — в ответ вздохнула я, а потом и вовсе от подруги отвернулась… Вспомнилась, вдруг скульптура на рассвете: двое страстных влюбленных. И розовое зарево, скрывшее мой внезапно вспыхнувший румянец… — Ничего не было.
— Ну и дуреха же ты… подружка, — глубокомысленно изрекла Любоня. А после и сама замолчала…
— Евсения… Евсения.
— Ага-а, — сонно отозвалась я, а потом сцапала мужчину рукой, почти наугад. — О, этот сон мне больше нравится. Хоть от тебя в нем и пахнет дымом.
— Ну, тогда, пусть тебе приснится, что ты встаешь с постели и послушно следуешь за мной. Потому что, пора есть уху, — назидательно прозвучало над самым моим носом (значит, удачно сцапала).
— Как-то не убедительно, — вторая рука оказалась такой же меткой, за что поплатилось уже все туловище целиком, тут же водруженное на ноги. Пришлось разлеплять глаза.
— До сих пор не убедил?.. А если вот так? — склонился, еще «размытый овал» над самым лицом, после чего я с готовностью вновь глаза закрыла:
— Да… О-о-ай! — вмиг испарился весь мой сон. Впрочем, как и потребность в бодрящем поцелуе.
— Любоня, ты сама или на другое плечо? — уже от двери развернулся Стах к подскочившей на кровати подружке и, получив кивок, потащил меня дальше на выход… Да… И где те страстные влюбленные в розовой дымке?..
А на озере нас уже ждал и стол и дом. В том смысле, что самое главное присутствовало: чего поесть и где посидеть. Полуденная жара, заставившая местных пчел летать еще медленнее, давно спала. И сначала ей на смену налетел ветерок, пустивший над водой дым от костра и густой аромат карпунёвой ухи. Сейчас же, при свете ночного пламени, были видны лишь те, что вокруг него удобно устроились. Да еще вязы, подступившие к самой озерной черте. И даже говорилось как-то по-особенному, в полголоса. Тем более, тема явно оному способствовала:
— … и внезапно очнулся от того, что меня кличут, уже мокрым, весь в тине и на том берегу этой проклятой речки, — закончил Хран, и подбросил в костер полешко. Бес же, привычно развалившийся в Любониных ногах, изрек:
— Ну-у, здесь явно русалки поработали — навязывание жертве нужных мыслей при полном отсутствии фантазии — низкий уровень.
Он в наших ночных посиделках явно мнил себя «экспертом по жанру». Поэтому и вел себя соответственно.
— И что, русалки такое могут? — а вот подруга моя выглядела на удивление спокойной (видно, недавний жизненный опыт помог).
— Конечно, могут.
— Да что ты? — нет, я не против — выпендривайся, сколько душе угодно. Но, уж больно надоело затылок чесать. Эксперт же, скосившись на меня, внес коррективу:
— В смысле, иногда… Да, Евся! Ты ж в жизни их ни одну не видала!
— Это к делу не относится, — положила я веточку обратно. Бес ехидно скривился:
— А, может, сама нам что-нибудь расскажешь?
— Я?.. Да мне и не о чем. Потому как все самое… страшное, что со мной произошло, было при вашем же участии.
— Это точно, — согласился сбоку от меня Стах. — Давайте я вам расскажу про курган недалеко отсюда. Помните, я говорил, что пробовал в него влезть?
— Ну-ну, и чего там? — вмиг слетела с беса вся важность.
— Курган этот, на первый взгляд, от других не отличается. С той лишь разницей, что на самой его вершине находится узкая дыра и, по всей видимости, в глубину вплоть до похоронной клети. Оттого местные, из человеческой деревни севернее Адьяны, называют его «Гул-горой» и вообще, относятся с трусоватым любопытством. Много лет назад, например, считалось, что этот курган, если взобраться на самый его верх и вопросить в отверстие, может дать дельный совет или нужный ответ.
— А сейчас так уже не считается? — почесал за ухом Русан, из уст которого, кстати сказать, прозвучала самая правдивая здесь история.
— Сейчас, нет. Потому что, Гул-гора, по словам селян, «взбесилась». Произошло это лет пять тому назад. И первым метаморфозу ощутил на себе местный питейщик, хозяин деревенской корчмы. Он как раз ждал сватов к старшей дочери и решил выяснить: достоин ли кошель жениха ее моральных высот. Влез, как положено, бросил в дыру традиционный дар — монетку, и только набрал воздуха в грудь, для озвучивания вопроса, как ему оттуда прилетел досрочный ответ: «Сквалыжник!» Питейщик был мужик дотошный и далеко не трус, с его-то родом занятия. Поэтому решил уточнить, кого конкретно гора имела в виду и на этот раз вопрос задать успел. Но, как только подставил к дыре ухо, принял в него такие отборные маты, что пораженный сорвался по склону. Вскоре страшная весть про Гул-гору разлетелась по всей округе. Люди охали и пеняли, кто на общее падение нравов, кто на катаклизмы в природе. Однако, со временем, с местным «оракулом», все ж, удалось вступить в плодотворный диалог.
— Это как? — открыл пасть Тишок.
— А просто носить стали в качестве даров уже не деньги, а продукты: калач — ответ, курица — развернутый ответ и парочка советов в придачу. А за окорок можно было получить информацию по всем до этого заданным.
— Евся, тебе это ничего не напоминает?
— Молчи, нечистый хвост! Не порочь светлый божественный пантеон!
— А причем здесь идолы? Я конкретно про того, кто при них столовался.
— Ну, тогда и себя не забудь, любитель пирожков с крольчатиной.
— Евсения, вы закончили?
— Да, Стах, продолжай, — обменялись мы с Любоней и бесом выразительными взглядами.
— Продолжаю. И не ты один, Тишок, такой умный. Примерно, года через три, — на этом месте бес снисходительно хмыкнул. — до селян, начисто перессорившихся друг с другом из-за болтливой горы, стало доходить: не все так гладко на ее склонах. И однажды, собравшись отрядом смельчаков, вместо съестных даров в отверстие запустили праздничную шутиху… Что потом началось, — в этом месте уже хмыкнул сам рассказчик. — Деревня на пару дней будто вымерла, потому что Гул-гора это время ходила ходуном, оглашая степь воем вперемешку с бранью. А когда все стихло, и перепуганные люди понемногу выползли на улицы, вновь собрали «добровольцев», причем, по закону справедливости, именно тех, кто шутиху запускал. И отправили их извиняться. Но, не успели те дойти до подножия кургана, как прямо из него на встречу вылетел мужик в странной одежде и при полном вооружении, и с воем погнал парламентеров назад по степи… Следующие две попытки загладить вину закончились аналогично: мужик неизменно вылетал, ругался и махал вдогонку своей саблей. Однако ущербом после таких выступлений стали лишь заикание у двоих, и один уход в береднянский монастырь, — с преувеличенным вздохом закончил Стах, а я с удивлением подвела итог — мужчина ни разу не соврал:
— Скажи, а ты сам когда туда наведался?
— Я то? Сравнительно недавно. Лично хотел познакомиться с «соседом», — невинно расплылся мне рассказчик. — Но, он против оказался. К тому же, после «курганотрясения» сквозную дыру завалило. Почти, завалило. В нее теперь разве что, Тишок пролезет, — а вот это он уточнил совсем зря, потому как я ж этого прохиндея знаю:
— И пасть свою закрой.
— Да я что, умом не одарился? — с достоинством фыркнул мне вышепоименованный…
Ночь у костра вскоре, вместе с запасом дров и побасенок иссякла, оставив лишь запах дыма на коже да еще в заплетенных волосах. Но, смывать его с себя я не торопилась. Просто сидела сейчас, в полной темноте и, уставясь в комодную круглую ручку, перекатывала на ладонях сережки… Из одной — в другую… И вроде бы, все уже решено — и Стахом и даже собой, но, предстоящее завтра мероприятие…