Елена Самсонова – Абхазия. Это моя земля. Киберпутеводитель (страница 5)

Тогда маяк еще не знал, что люди изобрели электричество.

С тех пор больше уж никто не разводил в нем огня, не подливал масло в чашу каждый час, не протирал закопченных отражателей. Его крепкие стены со временем превратились в память. В археологию, в памятник былым временам. Он погас. Погас не только внешне, но, что страшнее, погас глубоко внутри, в самой своей сути, перестал быть. Люди возвели новый. Он сверкал краской и по ночам слепил его своим орлиным лучом. Старый маяк был выше ревности. Он отдавал себе отчет в изменчивости времени. Он вообще много знал о времени, куда больше, чем все эти люди, чем их угодливые, вертлявые лодчонки. Он даже с удовольствием бы пообщался с тем, новым. Его интересовало, как устроена его внутренность, какие невиданные прежде технологии и механизмы вложили люди в его создание. Ведь, по его разумению, все новое должно в значительной степени и по многим пунктам превосходить старое, а иначе какой резон отказываться от одного в пользу другого? Однако новый маяк был далеко, и, как бы ни хотелось с ним пообщаться, поговорить, они могли только видеть друг друга. Молодой маяк-атлет и старый маяк, пусть и уступающий в блеске и мощности, но сохранивший свою седую стать, свою осанистость, на которой время поставило свою печать, свой сертификат качества. Им не в чем было соперничать. Отправленный в отставку маяк искренне желал, чтобы новый в сто крат лучше, чем он сам, выполнял свои обязанности. Он верил в него. Видя изо дня в день, как у его подножия, в дальней бухте стайками роятся лодки, старый маяк лишь понимающе улыбался. Он и в этом находил почву для познания, он постигал законы сущего.

С тех пор, как его функции стали более не пригодны людям, его интересовала только синяя даль. Удивительное дело, в мире было что-то старше и неизменнее его! Синяя даль всегда была, сколько он себя помнил, и всегда оставалась одной и той же. Маяк знал, что даже если ночь, если буря и шквал такой, что он едва мог своим лучом дотянуться до моря, то стоит только проясниться, истлеть хмурой облачности, и перед ним снова расстелится ее величие. Он всерьез начал думать о ней только сейчас. В то время, когда он рассматривал лодки, ему не было никакого дела до нее. Когда в нем разжигали огонь, он сосредоточенно бросал отблески во тьму, выискивая в ночи корабли. И лишь теперь, когда он потерял интерес к одному и его отстранили от другого, ему ничего не оставалось делать, как взглянуть в эту синюю бесконечность и впервые задуматься: «А что там, за этой синей линией, где море касается неба? А быть может, и не касается вовсе, а превращается в небо?» Однако маяк был определенно мудр, он не тешил себя иллюзиями, ему не представлялось возможным, чтобы он, будучи от рождения неподвижным, мог когда-либо разгадать эту загадку. Потому он лишь смотрел и строил предположения. А в иные дни обходился и без предположений, а просто зачарованно смотрел.

Так было и в то утро. Его день шел по стандартному распорядку. Он обвел взглядом окрестность: стаю чаек, носящихся над водою, высматривающих мелкую рыбу, заводь, уютную и приветливую, что даже в непогоду защищает берег от разъяренных волн, лодку на привязи, буковую рощу позади скал, крыши небольшой деревушки, что робко проглядывали сквозь листву наливающихся садов, темно-зеленое пятно обширного ельника, луга с пасущимися коровами. Все было знакомо и предсказуемо. Он вернулся в свои думы и устремил взгляд в свою недоступную даль.

– Можешь поговорить со мной? – услышал он вдруг.

Маяк посмотрел вниз. Он не увидел ничего, кроме уже виденного: бухты, чаек да рыбачьей лодки. Но чайки никогда не говорили с маяком. У них всегда было по горло дел. Даже в минуты отдыха они о чем-то галдели и спорили исключительно между собой. Уж не лодчонка ли заговорила с ним? И, приняв, что послышалось, вновь вернулся к созерцанию.

– Это как минимум невежливо. Услышал, посмотрел почти в упор и ничего не ответил.

Не показалось. Говорила, действительно, лодка. Стоит признать, что маяк был далеко не хамом и когда-то болтал с лодочками часами, но времена изменились, теперь это было привилегией нового маяка. Он уже не мог вспомнить, когда в последний раз разговаривал с кем-то из них. Даже голоса их позабылись. Ему не то чтобы не хотелось вступать в беседу. Он потерял сноровку и, казалось, совершенно забыл, как это делается.

– Мне говорили, что ты молчун. Наверное, так и есть. Я, конечно, понимаю, что ты старый маяк, но все же…

Ее непосредственность по какой-то причине взбунтовала в нем самолюбие, и ответ прозвучал не в меру резко:

– Каким бы я ни был старым, ты состаришься и развалишься раньше, чем я изотрусь еще хоть на миллиметр, – ответил маяк. Он вдруг понял, что и его собственный голос стал непривычен ему, теперь он звучал незнакомо. Выходит, дело не в лодках. Он действительно перестал разговаривать довольно давно.

– Это было обидно. Правда. Но не мне тебя судить. Просто я искала компанию, думала, поговорим.

– По правде говоря, подобные компании лучше искать в дальней бухте. – Он кивнул в сторону нового маяка. – Ведь когда твой хозяин выходит на промысел, он держит путь в рыбные места, а не туда, где вероятность улова незначительна. Именно это знание – знание, где искать, – во многом определяет, найдешь ты или нет.

– Ну а мне кажется, что искать можно везде, особенно когда не знаешь, что именно ищешь. Я же не ищу чего-то конкретного. Я, кстати, была в дальней бухте, но там мне показалось излишне шумно. Там все стремятся перещеголять друг друга. Это уж точно не то, что я искала. Меня привязали здесь, я увидела тебя. Знаешь, не так уж и умно привередничать в моем положении. Чем еще заняться на привязи? Не пялиться же на горизонт! Вот я и пытаюсь завязать разговор.

– Да уж… Я знаю, что значит – быть на привязи. Но ты воспринимаешь это как лишение свободы, а я – как свою природу, потому это не удручает меня. Но ведь ты просто рыбацкая лодка? О чем мы можем поговорить?

– Да о чем угодно! Понимаю, наверное, ты думаешь, что все лодки весьма схожи, я, кстати, и не берусь этого отрицать. С твоей высоты весьма затруднительно подмечать различия. Когда я смотрю на чаек, я тоже вряд ли могу назвать их разными. Но, может, если ты узнаешь меня поближе, ты переменишь свое мнение? Ну или хотя бы просто поговоришь с «одной из»?

– Я уже достаточно знаю о тебе, хотя прежде не встречал. У тебя просмоленное дно. Снизу, в носовой части, той, что ты трешься о скалы, обязательно есть зазубрины, вмятины, возможно, даже доски там плачевно расщеплены и нуждаются в ремонте. Есть два весла. Вряд ли они из какой-то ценной древесины и почти наверняка из местной сосны. Уключины разбиты, но не настолько, чтобы обращаться к кузнецу. Борта украсили чайки своим пометом. Где-то в корме валяется ветхий черпак на случай, если хватанешь внутрь воды. Слани, возможно и чистые, но если приподнять, там наверняка засохшие водоросли и мертвые ракушки. И чешуя. Обязательно чешуя. Если тебя досконально выскрести, то наберется пара пригоршней. На твоем парусе, готов поспорить, не меньше десятка заплат. Ты ходишь всегда одними маршрутами, а в сезон тебя уводят на дальние пляжи, там можно поднять из воды неплохой улов. Однако то, что вы называете «дальними пляжами», совершенно не отвечает своему названию – до них подать рукою. И у тебя обязательно есть какое-то имя. Типа «Роза» или «Мария», ну в лучшем случае «Эсмеральда».

– С именем не угадал. Но ты прав, оно самое обычное и не заслуживает твоего внимания, – печально ответила лодка. – А вот насчет помета тут тебе тоже есть чем блеснуть, – иронично добавила она.

Маяк согласился. Глупо было спорить. Крыша его, излюбленное место для чаек, давно уже покрылась таким слоем их отходов, что даже дождь не справлялся, не мог смыть налипшую грязь. Но ему было все равно. Он даже охотно пускал чаек под свою крышу на ночь или во время непогоды. Он не говорил с чайками, но между ними выстроилось некое молчаливое согласие, следуя которому птицы под крышей прекращали галдеж, чтобы не злоупотреблять его гостеприимством. Уж больно удобно и безопасно было им под крышей старого маяка.

– Вообще, знаешь, я погорячился. Не знаю, что на меня нашло. Наверное, отвык. Я не должен был говорить тебе всего этого. Прошу меня простить. Ты права насчет чаек, а имя… у меня его вообще нет. Обычно маяки перенимают его от имени мыса, на котором их построили, либо села, близ которого они располагаются. Так что здесь мне и самому похвалиться нечем. Это не травмирует меня. Это – данность.

– Похоже, ты действительно многое повидал… – приняла его извинения лодка. – Слышала, что у тебя глубокий внутренний мир, ты мудр и молчалив. Не то что я – вся как на ладони. Ты изучил меня, когда изучал прочих, но разве нам обязательно разговаривать именно обо мне? Ведь есть же и другое, что могло бы заслужить твоего внимания. Я обратилась к тебе, ты мне отвечаешь, значит, мы уже разговариваем.

«Действительно, почему бы и нет», – подумал маяк. Даль может и подождать, она никуда не денется. А лодка… Лодка исчезнет. Вернется хозяин, отвяжет ее от скалы и, быть может, никогда уже не пришвартует ее в этом месте. Дело даже не в хозяине. Лодка исчезнет – это была аксиома, усвоенная им за жизнь. Так почему бы не окунуться в старые добрые времена, не поговорить, не вспомнить, как это вообще делается? Он почему-то пообещал сам себе, что впредь постарается следить за речами, чтобы не обидеть ее своими пусть верными, пусть прямыми, но в то же время такими бессмысленными для нее выводами. В конце концов, нужна ли ей эта правда, которую он впитал за свою долгую жизнь, за годы восторга и разочарований? Зачем ей она, ведь у нее есть свои восторги и разочарования, ее личные, и какими бы недолговечными они ни казались ему, в рамках ее существования это и есть самая настоящая жизнь.