Елена Самсонова – Абхазия. Это моя земля. Киберпутеводитель (страница 4)
Однажды Апсуана нашла во дворце потайную комнату, про которую она ничего не знала. Муж был в отъезде, дети спали, и она, скучая, ходила по галереям дворца, когда внезапно заметила в стене небольшую дверцу, которую раньше никогда не замечала. Апсуана позвала раба, и тот взломал засов.
Свет лампы в руках слуги заиграл по стенам небольшого помещения. Апсуана увидела перед собой большую плиту, похожую на ту, какие ставят знатным горожанам на кладбищах. На мраморной плите этой была изображена женщина, а у ее ног маленький мальчик, смотрящий ей в глаза и держащий ее за руку. За их спиной – служанка, несущая в руках непонятный предмет, похожий на ларец или шкатулку. Неожиданно Апсуана узнала этот предмет на небольшом столике рядом.
Это была мраморная шкатулка. Царица в нетерпении от любопытства открыла ее, затем развернула салфетку, вышитую золотым меандром. Внутри она увидела округлый камень размером с яйцо большой птицы, который, как ей показалось, светится голубоватым светом. Чтобы получше его рассмотреть, она отослала раба и с камнем в руках вышла во двор.
Было полнолуние, и над бухтой Диоскурии взошла большая луна. Апсуана протянула руки с камнем к лунному свету. Неожиданно ей показалось, что камень начал расти. С неба на землю упали перед ней две звезды, которые на ее глазах превратились в двух прекрасных юношей.
– Зачем ты тронула то, что тебе не принадлежит, Апсуана?! – сказал один из них. – Боги разгневаны, и теперь грядет большая беда. Наш великолепный город должен уйти под воду! Мы будем защищать его, сколько сможем, и твои дети еще не увидят этого, но, как бы то ни было, конец уже близок. Диоскурия обречена.
Апсуана, ошеломленная, словно онемела. Неожиданно руки ее пронзила невыносимая боль, камень стал невероятно горячим, будто горел. Царица ахнула и разжала ладони. Камень выпал, покатился по булыжникам и устремился с обрыва в воду.
Многие столетия прошли с тех пор, нет на земле уже великолепной Диоскурии. Лишь капризные волны выносят иногда в Сухумскую бухту то амфору, то монету с изображением двух конических шапочек со звездами над ними, то обломок статуи. А однажды работающие здесь археологи нашли большую плиту, на которой были изображены женщина в греческой одежде, сидящий у ее ног мальчик и служанка, несущая в руках непонятный квадратный предмет.
Все эти вещи можно сегодня увидеть в историческом музее Сухуми, города, стоящего на берегу Черного моря как раз рядом с тем местом, где была когда-то Диоскурия. Город этот сохранил и красоту природы, и ее богатство, и приветливость и гостеприимность жителей. Легкий ветерок здесь пахнет эвкалиптом, как и две тысячи лет тому назад. Говорят, кто найдет волшебный камень под водой в Сухумской бухте, сможет увидеть будущее и свой путь.
Крепость Диоскурия
Республика Абхазия, г. Сухум,
42.995250, 41.017700
Крепость Диоскурия – это археологический памятник на территории абхазского города Сухум.
История крепости относится к VI веку до нашей эры. В этот период на территории города проживали древние милетские греки, их колония называлась Диоскуриада.
По одной из версий, название крепости было дано в честь близнецов по прозвищу Диоскуры, которые были одними из участников похода аргонавтов за Золотым руном.
Согласно наиболее распространенной версии, древнегреческая Диоскурия была уничтожена в результате природной катастрофы.
В I веке нашей эры Диоскуриадой завладели римляне, которые отстроили на ее месте новый город и крепость. Назвали поселение – Себастополис, в честь императора Октавиана Августа.
В разные периоды крепость использовалась для защиты турецких и русских военных. В советский период, в середине прошлого века, власти взорвали сохранившиеся остатки крепостных стен, чтобы благоустроить набережную города.
Сейчас обломки древней Диоскурии служат в Сухуме архитектурным памятником, здесь проводятся археологические раскопки.
Источник: https://www.sukhumcity.ru/o-gorode-2/dosto-primechatelnosti
Синяя даль
Алексей Илюшин
Первый раз он увидел ее внизу, меж камней, привязанную прочной бечевой к массивному клину, на совесть вбитому в расщелину. Тогда он почти не обратил на нее внимания, а просто отметил, как факт: «Она там. Внизу». Событие повседневное, незначительное. Странно, что его глаз вообще зацепился за нее. Он видел их сотни, они давно перестали быть для него чем-то особенным, напротив, за многие годы все их разнообразие, кажущиеся различия и внешние атрибуты – все это слилось, сравнялось, воплотившись в едином собирательном облике. Когда-то ему было интересно. Когда-то ему казалось, что вся эта индивидуальность, пестрота делали каждую из них неповторимой. Подобно исследователю, он жадно желал видеть и постигать уникальность каждой из них. Он был очарован и восторжен, открывая новые черты, новые формы, новых их. Но годы шли, и восторг давался все труднее. Скорее даже привычка говорила в нем. И какое-то время он еще восхищался, но не тем сакральным внутренним чувством, а потому что должен был восхищаться. Однако он не пускал в себя это осознание, поскольку одновременно с ним он должен был отречься от очарования юности, от пустых безумств и тайных воздыханий. От всего того, что наполняло его жизнью по его разумению. Он долго не хотел признавать этого, а потом вдруг однажды, разразившись честностью с самим собой, сделал для себя открытие, давно уже свершившееся, но до той поры не признанное, не впущенное, такое очевидное, но вместе с тем такое пугающее. В своих поисках их уникальности он вдруг пришел к выводу, что все их различия ничтожно малы по сравнению с их общими чертами. Настолько малы, что он уже не мог различать их. Все они казались теперь ему одинаковыми. И скучными. Он видел их сотни, он знал их сотни, но отныне был убежден, что видел их всех. Он так же наблюдал за ними со своей высоты, так же отмечал их присутствие, но интерес его к ним погас безвозвратно. Теперь его больше занимала бескрайняя, недоступная, синяя даль. Даль, где небо было заправлено за край моря, как идеальная простыня в доме прилежной хозяйки.
Пытливый романтический ум поэта, знай он все думы старого маяка, наверняка бы зацепился за его исповедь и провел бы истертые, как мир, параллели между потухшим его сердцем и тем, что и сам маяк давным-давно перестал функционировать, гореть. Его взгляд давно не вспыхивал, не метался острым лучом по черной ночной поверхности, не обжигал надеждой заблудшие суда. Однако же, если не брать во внимание поэтические бредни, а дать слово более трезвому, рациональному рассудку, то причины на самом деле оказывались куда более весомые, чем остывший интерес маяка к рыбацким лодчонкам, что сновали в прибрежных водах. Маяк был стар. Настолько стар, что ни одна из тех лодок, что так радовали и волновали его взор в юности, не уцелели, рассыпались под гнетом времени и соли. Им на смену пришли новые, бодрые, крепкие, но они тоже уже доживали свое. А маяк все стоял. Построенный пусть и давно, но на совесть, он твердо сносил все невзгоды, все бури и ветра, выпадавшие на его долю. Многие шторма он попросту не замечал. Он отлично знал свое дело и безукоризненно с ним справлялся, неся еженощные вахты на вершине неприступного утеса.
Но момент настал, и о нем забыли. Маяк знал, что этот момент неизбежно наступит. Он видел, как вода стирала скалы в труху, как разваливались на части некогда молодые лодки, как люди… Про людей и говорить нечего. Они сменяли друг друга как листья на деревьях. Видя все это, маяк понимал, что все уходит, и его час тоже когда-то должен наступить. В последний раз смотритель оглядел фонарную башню, провел рукой по черной, закопченной стене. Маяку показалось, что в морщинистых щеках смотрителя, заросших крупной всклокоченной бородой, промелькнула слеза. Маяк не удивился, он всю жизнь видел только соль. Он никогда не понимал слез. Ввиду его долгой жизни, слезы виделись ему чем-то настолько незначительным, настолько сиюминутным отражением ветренных чувств, что даже странно, что природа или сам господь бог решил выделить для них особый канал в человеческой анатомии. По мнения маяка, куда логичнее было бы снабдить человека каким-то органом, источающим, например, гениальность, либо же мудрость, которые могли бы пойти на пользу прочему человечеству. Но маяк никогда не спорил ни с природой, ни с богом, а просто порою, забавы ради, фантазировал, как бы лично он устроил человека, будь на то его воля. Смотритель вздохнул, в последний раз взглянул на море сквозь смотровое окно старого маяка и начал свой спуск в гулкое нутро по винтовой лестнице. Выйдя наружу, он по привычке запер дверь. В тот же вечер какая-то дикая печаль спеленала смотрителя. Он разругался с женой, ушел от нее в трактир, где безмерно пил, а когда начало светать, вернулся к маяку, уткнулся в него лбом, наслаждаясь прохладой камня, и простоял так битый час. Потом, словно очнувшись, отстранился, ударил крепкую стену кулаком, снова заплакал и со всей дури запустил ненужные более ключи с утеса в море. Подождал, пока море сравняет место падения, и отправился, не оборачиваясь, восвояси. Маяк подумал, что никогда ему не понять людских загадок, но ценность их для него была еще менее ценности их лодок. То ли дело – синяя даль, неизменная, открытая, не дающая покоя.