Елена Самсонова – Абхазия. Это моя земля. Киберпутеводитель (страница 6)

Так они проболтали до ночи. О всяких мелочах. Маяк обнаружил необыкновенное свойство этих пустых разговоров. Они стирали различия. И вот уже такие разные, маяк и лодка, разговаривая по сути ни о чем, находили все новые и новые темы для этого. В них не нужно было делиться сокровенным, не нужно было поднимать сложных мыслей, которые неизбежно бы вскрыли всю пропасть между собеседниками. В этом была и ущербность, но одновременно и неоспоримое благо их поверхностной беседы. Они говорили о приливах и отливах, об этой тихой бухте, о рыбе… Посмеялись над суетливыми крабами. Маяк показал ей фокус, которому научился давным-давно. Он умел создавать вибрацию своим основанием, отчего все вокруг сотрясалось мелкой дрожью. В этот момент испуганные крабы, выпучив глаза, разбегались по щелям или в панике кидались в спасительное море. Было смешно, и она смеялась. Маяк вдруг поймал себя на туманной мысли, что ему приятно, когда она смеется. У этих незначительных тем было лишь одно качество, которое роднило их с темами глубокими – они практически не заканчивались.

Когда наступил закат, они оба молча смотрели на него, провожая в море красное яблоко солнца. Потом лодочка еще говорила что-то, когда маяк задремал. С тех пор как в нем перестали разводить огонь, у него возникла привычка спать по ночам. Раньше он не мог себе такого позволить и засыпал лишь на рассвете, когда неустанное ночное бдение было более не нужно.

Маяк проснулся утром. Он не спеша оглядел идеальную линию синего горизонта и вдруг, вспомнив вчерашнее событие, встрепенулся и глянул вниз. Она была там. Лодка спала, мерно покачиваясь на спокойной воде, по-прежнему привязанная к берегу. Время было раннее, но прочие рыбаки уже давно вышли на промысел. А она была там. Он смотрел на нее, и она заворочалась, просыпаясь. «Странное все-таки у них свойство, – подумалось маяку. – Просыпаться от взгляда».

– Доброе утро, – протянула лодка спросонок.

– Доброе, – ответил маяк. – Уж не думал, что застану тебя. Похоже, хозяин твой – тот еще лентяй. Все давно уже в море, а твой так за тобой и не вернулся.

– А он и не вернется, – словно равнодушно ответила она.

– Это почему? – Маяк был явно обескуражен. – Мы проговорили с тобой вчера весь день, но ты ничего не рассказала об этом.

– О! А я думала, что ты все знаешь, – съехидничала лодка. На самом деле ей не хотелось говорить ему колкости. Он был ни при чем. Ее сарказм, хотя внешне и адресовался маяку, был скорее проявлением досады на собственную судьбу и направлен совсем на иной, но недоступный в данный момент объект. Извинившись, она продолжила:

– У него теперь новая лодка. Он сделал ее своими руками на моих глазах. Я долго смотрела на то, как день за днем он с особым рвением работал над ней. Он молодец, справился, хотя это было не просто. И вот сегодня он должен был спустить ее на воду. И самое неприятное во всем этом, что, как бы я ни злилась, как бы ни оплакивала свою судьбу, я не могу не признать, что эта новая лодка – она куда крепче и красивее, чем я.

– И потому он оставил тебя здесь? Прогнал? – мрачно спросил маяк.

– Я не виню его. В какой-то степени, это даже проявление благородства. Думаю, привяжи он меня к своей пристани, ему невыносимо было бы видеть, как я чахну и медленно ухожу под воду, в то время как новая его лодка теперь служит ему верой и правдой так же, как служила я до нее. Все-таки мы многое пережили с ним вместе. Но мне… Мне было бы еще невыносимее. Потому я даже благодарна ему, что я здесь, а не там.

Маяк молчал и смотрел вдаль. Но не в ту даль, где небо касается моря, которая так манила его своей загадочностью. Он смотрел туда, где на далекой скале сверкал на солнце новый маяк. На море под его мысом по обыкновению было оживленно. Лодка перехватила его взгляд, все поняла и замолчала. Но через минуту, словно стряхивая с себя хандру, с деланой веселостью произнесла:

– Ой, да ну его! Давай лучше крабов гонять! Ну! Покажи, как ты умеешь!

Ей не пришлось его уговаривать. Он сделал это с удовольствием. Вскоре по камням прошла мелкая рябь, и крабы в суматохе разбежались. Она залилась смехом. Ему определенно нравилось, когда она смеялась. А потом вдруг что-то переключилось в ней, и смех ее, такой искренний и звонкий, мгновенно сменился таким же искренним и непрерывным рыданием.

Он бессильно смотрел, как лились ее слезы, без следа растворяясь в море, как судорожно-истерично покачивался ее корпус там внизу. Ох уж эти слезы… Он смотрел на нее, и у него не было никаких слов, чтобы утешить ее. Он многое видел и многое знал, но он не знал, что сказать в тот момент. Нужны ли сейчас были простые слова либо же напротив – что-то глубокое, а может какая-то шутка? Все, что приходило ему в голову, наверняка лишь усугубило бы ситуацию. Он знал, что выбери он неподходящий вариант, он сделает ей больнее. Потому он молчал, хотя и сочувствовал ей. Но и простое молчание иной раз может ранить. И тогда, повинуясь неведомому ранее порыву, он вдруг изо всех сил напрягся, натужился и всей этой силищей аккуратно сдвинул вокруг нее большие камни, что раньше были острыми обломками скалы (он помнил и это), а теперь, омытые и округлые, они больше походили на громадные мокрые тыквы. Он собрал их в кольцо, и лодка оказалась посередине небольшой уютной заводи. Маяк сделал это, сам того не ожидая, словно повинуясь только что открытому, новому для него закону существования. Она моментально перестала плакать и несколько даже испуганно прошептала:

– Это… что… это… ты сделал?

– Да…

– Это… ты меня… обнял? – изумленно только и смогла произнести она.

– Да, похоже на то. – Казалось, он был смущен. Ему очень хотелось, чтобы ее вопросы на этом закончились. Хотелось избежать всякого рода «почему?» и «зачем?»

Но она не стала спрашивать. Лодка прильнула бортом к гладкому камню и замурлыкала. Она больше не плакала.

– Я не знала, что ты можешь такое.

– Я тоже. Это вышло как-то… само собой.

– Ну не знаю, сами собой такие камни никогда не сдвинутся с места.

Весь день так и прошел. Они снова разговаривали о незначительных вещах и старались не касаться больной для нее темы. Она попросила его не раздвигать обратно камни – слишком уж было тепло среди них. Порою просто молчали. Маяк чувствовал, как ее борт касался камня, и думал: «Неужто за эти века я настолько проник в скалу, настолько пророс, что уже и камни стали моим продолжением, моими органами чувств, через которые я теперь могу воспринимать этот мир? Смог бы я узнать это, не окажись здесь эта лодка? Сегодня я сделал то, чего не делал никогда прежде, даже не думал, что способен на такое. Удивительно, да и только!»

И уже вечером, после заката, она вдруг спросила:

– У тебя есть секреты?

Маяк задумался.

– Пожалуй, есть…

– Расскажи… Ну пожалуйста… Какой-нибудь самый маленький, незначительный секрет… Расскажи.

Ему ничего не стоило рассказать. Упорствовать не хотелось. Он выдал первое, что пришло в голову:

– Когда меня отправили в отставку, то на самом верху, в фонарной будке, в особой кладовой осталось несколько бочек масла. Может, про них забыли. Не знаю. Либо же выгоду от них сочли совсем незначительной по сравнению с теми усилиями, которые пришлось бы затратить на спуск этой тяжести. Я помню, каких трудов стоило людям затащить их наверх. Это было неизбежно, поэтому всегда старались полностью набить кладовую бочками доверху, чтобы всегда оставался запас. Как бы то ни было, они и по сей день там.

Лодка улыбнулась:

– Думаю, это подарок тебе на память. Чтобы ты не забывал, что значил для всех этих кораблей, для всех этих людей, что ты спас когда-то. И знаешь, хорошо, что тебя заперли, иначе эти бочки давно бы опустели, до них непременно нашлись бы охотники, что по кружке опустошили бы тебя. Может, это и есть твое сердце, твоя мудрость, твоя суть?

Ночью лодке показалось, что камни вокруг нее словно сжались еще плотнее. Маяк вроде спал, не мог же он в самом деле и во сне двигать камни, ведь на это требовалось немало усилий. Или мог? Но сквозь сон она не была ни в чем уверена. Ей было хорошо. Этого было достаточно.

Проходили недели. И однажды появился хозяин. В своих беседах ни маяк, ни сама лодка никогда не касались воспоминаний о нем, и могло показаться, что она уже совсем забыла его. Но когда увидела, легкая меланхолия накрыла ее. Маяк заметил это, она же настаивала на том, что ему показалось, и то, что он принял за ее грусть, было всего лишь мимолетной тенью от большой чайки, пролетевшей над ней в небе. Маяк не спорил.

Новенькая лодочка легко и резво рассекала спокойную воду, упругий парус ее прекрасно чувствовал ветер, ловил его своим ковшом и делал его послушным. На корме сидел человек, искусно управляясь с рулем, в результате чего лодка ловко маневрировала между островками отмелей и торчащими из воды скалами, пока не достигла бухты, где стоял на вершине маяк и где внизу мерно покачивалось оставленное им суденышко. Человек оставил новую лодку на ракушечном пляже, выбрался из нее и пешком направился в сторону своей бывшей, но верной подруги.

Маяк и лодка смогли разглядеть обновку. Что касается маяка, то он по-прежнему не увидел для себя ничего нового. Да, ее борта блестели свежей краской, да, парус был совсем нов, без швов и заплаток, да, корпус ее создавал ощущение прочности, но именно в силу своей новизны. Его невозможно было ни удивить, ни обмануть этим. На белом борту красовалось алое имя – «Мечта», что, по мнению маяка, совсем уж веяло безвкусной пошлостью.