Елена Сафронова – Сказки (не) на ночь (страница 9)

– Как цветочку?

– Как цветочку.

– Впитывай, сколько надо, Дин. Я рядом.

Хотела бы я, чтобы Тася была рядом со мной во сне. Вместо голоса, который разрезает меня по частям, и огромной руки, которая сдавливает, как кусок теста.

Больше в школе я его не слышу, с Тасей расставаться не хочется, но ей на тренировку, задерживать её не могу. Хочу, хочу закричать, чтобы осталась, чтобы сторожила мой сон, чтобы говорила: «Никто тебя, Дин, не звал». А так сама… сама, Диана, ты должна следить.

Дома Стёпа вредничает, цыкает на меня без слов, а я ставлю ему подножки, через которые он перепрыгивает и показывает мне средний палец вместе с языком. Голос мне шепчет: «Какой необразованный». Хочется и согласиться, но больше хочется обернуться и стряхнуть прилетевшую дымку рукой, только ни мама, ни папа не поймут.

Я сижу в комнате, пока все не укладываются спать. Проверяю, что ни мамы, ни Стёпы нет. Пробираюсь на кухню и беру папины таблетки. Ещё одна… уже будет виднее, ну хоть не две последние и ладно… Только я проглатываю, как голос прилетает ко мне на плечо:

– Думаешь, именно это тебе помогает, Диана? – Он трогает мою спину, прощупывает мои позвонки, а я замираю с продырявленным блистером. – Страшными снами тебя награждаю я, и то, что лишает их тебя, – это я, а не таблетки из отцовской аптечки. Тебе они не нужны…

Его длинные холодные пальцы обхватывают мою шею и давят на горло. Мне лишь и хватает сил, чтобы убежать, закрыться в комнате и спрятаться под одеялом. Мне это лишь кажется. Не может быть, чтобы сон стал реальным, настоящим, чтобы он вырвался сюда, но ведь уже… уже здесь. И на уроках. И… я поджимаю ноги и укладываюсь на бок. Лежу, пока дышать не становится тяжело, пока не охватывает жар, пока не остаётся мыслей. Снотворное побеждает, а я снова открываю глаза на шахматном полу.

Целая, единая всем своим телом, в попытке опередить своего недруга, я поднимаюсь на ноги и бегу. Чтобы не достал, не дотянулся, не захватил разум, как в прошлый раз.

Внезапно стопы прорезают кристально чистые пики, они врезаются во всё моё тело, прорастают как деревья сквозь брошенные здания, выстроенные людьми. Меня наживую насаживают конечностями, телом, протыкают мою голову насквозь. Я чувствую, что пика торчит из моего рта, а другая – из глаза.

Я застываю, пробитая стеклом.

Из пик что-то вытекает, оно входит в тело изнутри: в каждую мышцу, в каждый сосуд, в каждое сухожилие. Я задыхаюсь и не могу сказать ничего. Тело исторгает дрожащую икоту. Не пошевелиться.

– Здесь нет ни края, ни начала, – отвечает голос, – здесь ты всегда на ладони, Диана. Здесь ты всегда на моём попечении. Здесь всё наше время мира.

Прозрачные пики выталкивают из себя шипы, которые пронзают тело и скручивают, как полотенце, сознание.

– Не драматизируй, всё с тобой хорошо.

В одно мгновение я на полу. Снова цела и едина, никакой крови, никаких дырок ни на мне, ни на одежде. Только присутствие всепожирающей боли.

– Твои предки выдержали, и ты выдержишь.

Я хватаюсь за живот, за руки, за ноги и стону, выдавливая из себя слёзы.

– Что… ч-что тебе от меня?.. От меня нужно?.. Я всё сделаю…

– Ты ничего не можешь сделать, кроме того, как понести вину своих предков.

– Но это же они, не я.

– В вас одна кровь.

– И что… – Меня не хватает даже на вопрос. – Почему… почему именно я?.. Не папа, не Стёпа… не мама, а я?

– Не думай, не только ты. Ты – не особенная и не единственная. Все твоей крови будут страдать. Твои дети, и дети твоих детей, и дети твоего брата, и внуки твоего отца.

– Что?.. – Мысль будто бы появляется, но я не успеваю её схватить, она отпрыгивает, как кузнечик.

Меня подбирает огромная рука, поднимает над бело-чёрным полом и заставляет задохнуться разреженным воздухом. Словно я оказалась в горах, где и губы пересохли, и глаза, где стало под кожей у костей холодно-холодно.

Руки взяли меня за ладони и подвесили за свои пальцы. В любой момент может отпустить – уронить, прихлопнуть ладонью, когда я расшибусь.

Я пытаюсь подтянуть ноги, согнуть руки в локтях, как-то уцепиться за огромные пальцы, которые вершили мою судьбу, но не получается. Ничего не получается.

Огромные руки подбрасывают меня вверх, и я кричу под ощущением невесомости и силы притяжения, а потом меня ловят. Голову отбивает, всё кружится, и я снова в воздухе, и снова крик за криком, мои мольбы прекратить. Голос слушает, руки меня больше не ловят, и я расшибаюсь о пол, но не умираю – во сне нельзя умереть. Можно чувствовать боль, мясом – внешний холод, вывернутыми костями – прохладу ветра, можно орать от страха, но не умереть от того, что твои мозги растеклись по кафелю.

Я просыпаюсь от облегчающего чувства ниже пояса и понимаю, понимаю слишком поздно, что обмочилась. Не смогла удержать мочевой пузырь, когда разбилась в лепёшку… Всё одеяло было мокром, ноги, ягодицы… диван подо мной тоже мокрый.

Я до ужаса краснею и падаю на пол, стягивая одеяло и щупая диван.

Даже Стёпа давно перестал писать в постель! А я-то! Я уже взрослая!

Сую одеяло с пододеяльником в стиральную машину, а себя закидываю в душ, отмываюсь жёстко губкой, чтобы ничего от мочи не осталось на коленях. Мерзко от самой себя и жалко. Жалко до скрежета зубов. Там всё по-настоящему! Там… там не как во сне…

Я присаживаюсь на колени и прижимаюсь к стене ванной, обнимая себя за плечи.

Почему? За что мне? За что?

– Диана?! – Из сумрака меня выводит голос мамы, которая трясёт за плечо.

Я делаю глубокий вдох и открываю глаза.

– Диана? Ты как? Ты чего? – Она смотрит на меня огромными глазами, обнимает за голову, за мокрые волосы, а я понимаю, что заснула в ванной, вода так и текла. Машинка уже достирала, а я тут.

Дверь закрыта, никого больше нет.

– Что случилось? Ты плохо себя чувствуешь? – Мама закручивает краны и срывает все полотенца с крючков. Заматывает меня в них и целует в висок. – Что-то в школе?

Я беру её руку и мотаю головой.

– Нет, мне… мне просто не спалось, и я подумала… ну в общем, – а слов никаких нет, никакой отмазки, никакого призрачного ориентира.

Мама переживает, трёт мою голову, не забывает оставить след от своих губ, а потом медленно вытирает. Отводит в комнату, и тогда я вижу и папу, и Стёпу, и Стёпа мне средних пальцев не показывает, а папа не смотрит… совсем не смотрит, только его чёрные синяки стали ещё чернее, одного цвета с плиткой на шахматной доске.

Мама заводит в комнату, и я вспоминаю о диване. Пятна почти не видно. Хорошо. Это хорошо, но там ещё влажно. Я сама устраиваюсь там, чтобы мама не села.

– Не иди сегодня в школу, – просит мама, – отдохни, а то будешь, как папа, на снотворных спать. Конечно, если выхода нет, то надо, но если выход есть…

Выхода нет, но голос сказал, что и таблетки не помогут… и он мне это показал. Он просто сыграл со мной, когда я первый раз выпила снотворное – теперь я это понимаю. Ничего не показал, чтобы я подумала, что отвязалась от него. Но нет. Не отвязалась, я пустила его глубже в свою реальность.

– Мама…

– Да, Диана?

– А если… если я… й-я… слышу, – склоняюсь голову, роюсь взглядом в махре разноцветных полотенец, – ну, голоса которых нет… во сне! Это… это нормально? Или…

– Во сне всё что угодно может быть, – говорит мама и смягчает взгляд. – Да, бывают страшные, неприятные сны, и там бывают не только голоса, но бывают. Или голоса не только во сне?

Я мотаю головой.

– Во сне.

– Что-то говорят?

– Ну, всякое разное. Не запоминаю. Просыпаюсь и забываю.

Хотела бы я на самом деле забыть, что происходит в моих снах. Теперь бы я всё отдала за это.

– Если вспомнишь, поделись. Мне аж интересно стало. – Она сжимает мою коленку, которая несколько часов назад была в собственных отходах. – А теперь спать, я позвоню твоей классной.

– Спасибо.

– Ничего не нужно? Может, молоко разогреть? Или чай с имбирём?

– Нет, я посплю…

– Хорошо.

Она ещё раз целует меня в висок и уходит. Дольше положенного стоит на пороге, но я делаю вид, что не замечаю, не обращаю внимание на её беспокойство. Я слишком сильно увлечена своим.

– Ну чё там, мам? Она головой ударилась? – это Стёпа. Даже не пытается шептать.

– Стёпа! Всё нормально с Дианой. Просто устала.

– Я тоже устал!