Елена Сафронова – Сказки (не) на ночь (страница 7)

– Ты какая-то мятая опять.

– Не причесалась?! – Я трогаю распущенные волосы и понимаю: хоть убей, не помню, я их перед сном расчёсывала или перед выходом. Когда? – Вот блин… – Я приглаживаю голову, а Тася берёт меня за руку, крепко сжимает.

– Да нет, не волосы. Ты их причесала. – Её голос становится тихим, несколько изувеченным, но понимающим. – Тебе опять что-то снилось?

– А, ну… Да, сегодня опять с криком проснулась…

Иногда я забываю, какие именно чувства при пробуждении у меня вызывают такие сны: клокот из мрачной бездны, которая тянется ко мне липкими руками и хватает, тянет за собой, а мне не вырваться; я вся мокрая от пота, от страха, от ужаса, от понимания того, что в моей комнате мог кто-то быть, но сейчас его нет, а он был. Точно был, просто успел испариться, успел исчезнуть до того, как я его поймала. Становится холодно и жарко одновременно, и если в горячих источниках на открытом воздухе это приятно, то при пробуждении от кошмара – невыносимо гнусно, только бы стянуть через голову собственную кожу, чтобы остудиться, сорвать скальп вместе с волосами, чтобы они не лежали грузом на плечах, чтобы голос за них не зацепился, чтобы бездна не затянула за них к себе.

– У тебя прям настоящий сонный паралич, – говорит она, но почему с долей сквозящей зависти.

– Какой ещё паралич? Это просто кошмар…

– Ну знаешь, описано это явление. – Она достаёт телефон и гуглит. – «Это нарушение процесса пробуждения или засыпания, характеризующееся…» Нет, давай из Вики: «Состояние полного или частичного паралича мышц, возникающее во время пробуждения ото сна или, реже, во время засыпания». Ты же говоришь, что он появляется, когда ты засыпаешь. Вот. Смотри. Прервать могут прикосновения или звуки. Тебя никто не может разбудить, вот ты и кричишь, сама.

– Но если у меня паралич мышц, то как я кричу? – вздыхаю. – Чтобы кричать, мышцы тоже надо напрячь.

– Тогда тебя посетила страшная хтонь. – Тася пытается меня запугать, понижая тон и плавно двигая руками.

– Ну вот в хтонь мне верить ещё не доводилось! – смеюсь я. От абсурдности.

Нет, это что-то другое. Что-то, что сидит только в моей голове.

Я не говорила об этом с мамой, не говорила об этом с папой – хотя с ним и не поговоришь, он вечно на работе, а если дома, то сидит и читает. До него самого никак не дозваться. Наверное, стоило бы сходить к психиатру… страшно, но с каждым днём страшнее жить в ожидании очередного гостя с молодым, звонким голосом, который будет звать меня.

– Или, может, просто к психологу? Или неврологу? Кто этим занимается? – рассуждает уже в школе Тася. – Ну чтобы снотворное выписали? Спать хорошо будешь, и всё. Иногда таблетки необходимы. Твой же папа сидит на них?

– Сидит.

– Может, ну, это, – она косит глаза, – у него взять?

– Да не… откуда мне знать, что там у него? Ну, не надо. Сама скажу, сходим… купят.

– Ну, ты так уже говорила. – с сожалением замечает Тася, а мне становится стыдно, что не могу послушать её, что не могу сделать так, как обещала, что я «уже говорила».

Если бы всё было просто, то я бы уже…Иногда беда не кажется такой огромной, не кажется такой всепоглощающей: голос не приходит каждый день, я не кричу постоянно, не всегда просыпаюсь… Иногда я верю, что этот раз – последний, и больше меня ничего не потревожит.

– Всё… Дин, всё хорошо будет, – пытается меня приободрить Тася, пытается заговорить, пытается поднять мои глаза и обратить их к светлому небу, которое нас приветствует каждый день, но я не могу поднять глаза и кивнуть ей в ответ.

Точно ли всё будет хорошо?

Кто меня встретит ночью? Кто поведёт за собой? Смогу ли я проснуться? Что голос скажет, когда поймёт, что я его слышу? Накричит на меня в ответ? Вырвет мои ногти? Пожелает смерти? Воздаст за все грехи?.. Что ему от меня надо?

– Не грусти, Дин. – Голос Таси на фоне другого кажется совсем избитым и израненным, разорванным на лоскуты и невидимым.

Дома всё так же: тихо, неприступно, мама на кухне, Стёпа у себя, а папа за книжками. Я тоже ухожу в свою комнату, где разбираю учебники, тетради, а когда хочу снять блузку, замечаю, что оставила дверь открытой. Сама не закрыла. Потому что так безопаснее, так меня услышат, так ко мне придут, так самой не придётся тратить время на побег…

Без особого желания, но дверь я закрываю и остаюсь совсем одна. Переодеваться страшно. Голос где-то сидит, пока ещё играет день, но он здесь, никуда ему не деться. Он следит за мной. Следит неотрывно, отступно. Страшно глаза закрывать даже на секунду, страшно, перекрыть их тканью блузки, страшно посмотреть не в ту сторону. Лёгкие скрипят, а сердце щемит. Я остаюсь в школьной форме, не нахожу в себе отваги снять её.

Тася права, надо попросить помощи.

Мну пальцы. Они холодеют с каждой секундой, а мне с затылка всё сыпятся тревожные звоночки: «Он там, там, прямо за твоей спиной. Обернись!» Но «там» никогда ничего и никого.

Стою посреди комнаты и не схожу с места. Сегодня и скажу, после ужина… Сходим с мамой к врачу, и там со всем разберутся.

Я беру одежду и скрываюсь в ванной, пока её никто не занял. Голос тоже. Я успеваю за этим проследить.

На ужине вместе с мясом собираю свою уверенность. Когда-то у меня было подобие этого чувства, оно о себе что-то говорило до того, как я начала кричать по ночам. Мама выглядит всё так же шикарно: накрашена, волосы накручены и уложены, а ведь ей никуда не надо, Стёпа чавкает, за что ему достаётся недовольный взгляд, а папа еле доносит до рта ложку с едой.

– Диана, что-то случилось? – интересуется мама, убедив Стёпу закрывать рот, когда он жуёт.

– Да так… – Я перебираю кусочки обжаренного мяса. – Я потом поговорить хотела…

– О чём? – удивляется она.

Мне обычно этого не нужно было. Я и сама так считала, сама думала, что всё само наладится. Как-нибудь, но само.

Стёпа лупится на меня, папа не обращает внимания, только мама смотрит с искренним, родительским интересном, но без тревоги.

И я скажу ей об этом, что слышу галлюцинации, что каждую ночь схожу с ума, что мне надо к психиатру, что у меня и сонный паралич, и хтонь, и шизофрения…

– Да так… жаркое вкусное! – отделываюсь я и заполняю рот едой.

Мне не сказать…

Когда все расходятся по комнатам, я хочу посмотреть на маму, но Стёпа выталкивает, чтобы в проходе не стояла. Так и приходится уйти к себе ни с чем.

Завтра тогда скажу. Завтра… за ночь ничего не случится.

Перебираюсь к себе, везде включаю свет, шторы не задёргиваю и занимаюсь домашними заданиями, потом переписываюсь с Тасей – кидаем друг другу котиков и собачек. Так вечер и пролетает: в рилсах, тик-токах и множестве коротких видео, которые отвлекают от всех кишащих под шкафом тревог.

Окно так и остаётся открытым. Я его не закрываю. Спала бы при свете, если бы могла. Укладываюсь на нерасстеленный диван и прижимаю к себе одеяло. Смотрю на старые, впитавшие в себя пыль игрушки, маленькие статуэтки под стеклом, на комод с луной-светильником и не сплю так долго как могу, пока глаза сами не закрываются, пока тело не говорит, что так мы ничего не добьёмся.

Знаю, просто бывает так, что не спится, и в сон совсем не просится.

Всё погружается в слабую тьму. Я чувствую, как моё дыхание замедляется, как тело, несмотря на беспокойство, расслабляется, и слышу, как приходит он:

– Диана. – зовёт.

Сидит под самым ухом. Касается холодным бестелесным дыханием.

– Диана? – Он уже касается меня, моих волос, пробирается к корням, путается в них, а я задыхаюсь. – Диана.

Я готова закричать, но открываю глаза. Их слепят белые клетки шахматного пола.

Это не моя комната, это сновидение, в которое я погрузилось.

Вокруг ничего, кроме бесконечной доски и единственной фигуры в виде меня.

– Как хорошо, что ты пришла, – говорит мне тот же голос, принадлежащий молодому человеку.

Он звучит сверху, из чёрного пространства, но по-прежнему я никого не вижу – лишь уверена в том, что он там.

– Кто ты? – двигаются сами мои губы.

– Твоё проклятие, твоя вина, твой сон и твоя явь.

– Что я сделала? – с напором кричу я, чтобы он услышал меня.

Я здесь одна. Услышит. Уже услышал. Но я хотела, чтобы он знал, как мне нестерпимо жить в мире, где я должна бояться пыль за компьютером.

– Правильный вопрос: что сделали мои предки?

– Что?.. – Злость берёт вверх, я делаю шаг, тяну руку, и ломтями, словно её нарезали в воздухе, она падает на пол, а следом рассыпаюсь кусками мяса вся я.

Не испытывая боли, я чувствую, что всё моё тело разорвано на кусочки, чувствую каждую отдельно лежащую часть, я вижу обоими глазами в разных направлениях, я чувствую, как разрезанное сердце толчками касается холодного пола, как внутренние органы ощущают жар шахматной доски.

Я пытаюсь кричать, изо всех сил, но не могу. Ни одной буквы, ни одного звука, ни одного вздоха.

– Ты будешь платить за грехи своих предков, Диана.

– Нет… – дрожу я своими частями: и сердцем, и кишками, и желудком, и мозгами. – Нет… Нет! Я ничего не сделала!

– Ты – одна их них.

– Нет… – Я лишь пытаюсь вырвать себя из сна, собраться воедино, но не выходит. Никак. Всё лежу кусками, которые расползаются в стороны всё дальше и дальше.

– Сын убийцы несёт в себе идеи отца, внучка деда помнит деяния его рук. Ты от этого не избавишься.