Елена Рыкова – Дважды кажется окажется (страница 33)
– Я, мой хороший, – улыбнулась старая скогсра.
На тренировку Соня не пришла. По Мишаевым было видно, что они надеялись. Марта иллюзий не испытывала, она сразу поняла: дело серьёзное. Как и Рыжая.
К Мартиному стыду, волнение за Цабрана перекрывало волнение за Соню. За ночь оно сильно выросло, торчало огромным айсбергом из груди. Она злилась на подругу, что та так не вовремя исчезла, – расспросить бы её сейчас поподробней. Может быть, можно вычислить, в каком Цабран районе Москови, поехать туда, взять свистульку… А обещание Зейнеп? Ну что же делать, если брат в беде! Придётся его нарушить.
– Гамаюнова где? – весело спросил Холмов. – Опять в лесах пропала?
Он настукивал мячик, быстро крутя ракеткой.
– Ты дебил совсем так шутить? – зашипела Лизка. – Мозг вообще есть у тебя?
– Ладно, Лизон, – Майка потянула её к столу. – Чё ты ему отвечаешь вообще? Не обращай внимания на умалишённых.
Лизка глянула на старшую сестру, которая уже разминалась с Ребриковой. На лице Мишаевой-младшей ясно читалось желание сообщить тренерам о произошедшем на концерте. Но Тинка, перекидываясь со Светкой справа направо, болтала о Майкле Джексоне.
– Везуха! – сказала Ребрикова. – А я чё-та даже пробовать не стала. Подумала, бабок нет, всё равно не прокатит.
– Надо было тебе с нами ехать, – покровительственно говорила Тинка. Ни дать ни взять царица мира, уверенно держащая удачу за хвост.
Марту поставили с Лилькой Бессмертной.
– А мне он что-то и не нравится особо, – сказала Лилька. – Писклявый, рука между ног всё время…
Марта хмыкнула.
– Мы зато с мамой на «Южку»[40] ездили, – Лиля раззадорилась, – шмоток накупили! Топик в горошек, костюм спортивный, джинсы и кроссы, шорты ещё, но они не в счёт – там вроде хорошо сидели, а дома оказались уродством невозможным. Врезаются, кривые какие-то. Сестре двоюродной подарю, у неё днюха скоро.
Поездка на рынок была, безусловно, большим событием. «Черкизон»[41] был огромным – отдельный город со своими законами и микроклиматом. Марта с бабушкой туда только один раз ездили – за пуховиками. Были ещё «Горбушка» и Митино, но на «Горбушку» только за плеером или кассеткой какой, а Митино далеко.
Ближе всего к дому была «Южка», которая начиналась прямо от метро: торговали на клеёнках, на дощатых ящиках, с раскладных столиков, из полосатых палаток. Когда нужно было что-то померить, продавщицы кидали поверх луж и грязи картонку. Зеркала тоже были приклеены на картонки, их раскрывали как книги, в них мелькало нечёткое, убегающее отражение ног в клетчатых джинсах, куртки с большими карманами (рукава длинноваты, но сойдёт), тракторов[42] на платформе.
Чем больше было купленного в штуках, тем лучше. Поэтому Марта выпрашивала у бабушки всякую всячину: резинки для волос, блокнотики, набор ободков, носки, трусы. Всё это ради того, чтобы дома пересчитать улов: юбка, блузка, колготки плюс мелочовка – мне купили пятнадцать вещей!
– Здорово как, – искренне сказала она Лильке. – Покажешь потом? А насчёт концерта – ты ничего не потеряла. Фейерверки только в начале красивые… и появился он как из-под земли… И танцует, конечно, офигенно…
Она подала, но Лиля пропустила мяч. Марта подняла глаза и увидела, что Бессмертная смотрит не на стол, а куда-то за спину. Марта обернулась. У раздевалок стоял павиан с концерта, тот, что с синим лицом. Яртышников уже ковылял к нему, скривив губы. Василий Викторович не любил, когда тренировки прерывают.
Гулять ходили в ближайший парк-пятачок, но собаки тянули Вырина из города, в поля. У Григория обычно не было на это времени. Только один раз за эти два месяца сходил он с ними к спортивному лагерю, где псы поносились вокруг старой детской площадки, повалялись на спине в траве.
Хорта уже была размером с Бобика, и в городе Вырин не спускал их с поводков. Кроме той ночи, когда Рэне привиделось чудище, Бобик больше никак себя не скомпрометировал. Это был мирный, воспитанный пёс. Закапывал в дальнем углу двора кости. Охранял дом: тявкал что есть мочи на любого прохожего. Вырин за это покрикивал на него – Бобик поджимал хвост и уши.
Стояло бабье лето. Дверь в здание почты нараспашку. Оттуда слышался знакомый голос:
– Сейчас я сделаю вам скандал, и вам будет весело!
Вырин заглянул внутрь.
Рэна стояла посреди пыльного помещения, прижимая что-то к груди. Девушка за стойкой смотрела растерянно: она не хотела, чтобы ей делали скандал.
– Открытку прислала моя жилка, – Рэна шагнула к нему, – а они помяли! Помяли, изверги! В ящик руку сунула – уже мято было.
Она протянула Григорию карточку: мост, река, по реке кораблик, над мостом – белый, как широкоплечий мужчина в пиджаке, Дом Советов. Надпись справа сверху: «Москва». Вырин перевернул. «Дорогая Рэна! – писала Полина. – Спасибо за твои письма! У нас всё хорошо…»
– Эу-эу, – Рэна вырвала открытку из рук Вырина. – Ишь куда полез! Личная переписка!
Григорий улыбнулся.
– А где помяли, Рэна?
– Как где? Как где? – закудахтала она. – Вот это ты не видишь?
Сгиб шёл по Дому Советов.
– Пополам была сломана, уж я отглаживала её, под прессом держала… Теперь почти незаметно, правда?
Григорий спросил у девушки за стойкой:
– Как вас зовут?
– Татьяна, – робко ответила она.
– Татьяна не могла помять твою открытку, – сказал он. – Идём, Рэн, не шуми тут.
– Ну, раз милиция говорит, – огладила себя по бокам давно успокоившаяся Рэна. Она была довольна, что встретила Григория, что ей так удачно удалось показать ему Полинину открытку, означавшую, что та пишет, не забывает. – Идём, – взяла она его под руку. – Погуляю с тобой и твоими собачками. Попроменадюсь.
Девочки шли по тропинке. Ветер рвал лицо, от него болел лоб. Марта закуталась в шарф по уши: до начала октября принципиально не носила шапки. Она шевелила губами: волновалась, не сказала ли синелицему чего лишнего.
Он представился Валерием Гавриловичем, уверял, что из милиции. Поговорить хотел только с Мартой, смотрел на неё пристально, и отблеск в глазах был красный, как у Балама. Расспрашивал про Соню. Сказал, её с мамой похитил опасный преступник, показывал фотографию одноглазого.
Марта отвечала коротко: да, вчера вместе ходили на концерт. Нет, ничего не видела. Наверное, Соня с мамой ушли со стадиона пораньше, чтобы потом не толкаться в толпе.
– Они теперь за тобой следить небось будут, – сказала шедшая рядом Рыжая.
– Девули, а вдруг мы всё неправильно делаем? – не выдержала Лизка. – Дело-то серьёзное! Вдруг он правда преступник, а мы его покрываем и Соньку подвергаем большой опасности?
– Слушай, да этот Гаврилыч сам на стадионе был. Положим, Марта бы ему рассказала, что видела. И что? Он тоже это видел. Он небось думает, что Веснова знает, где Соловей их спрятал, – сказала Рыжая.
– А Веснова не знает, – сказала Марта.
– Да что тебе не ясно-то? – возмутилась Тинка. – Никакие они не милиция. Тут осторожно надо, Марта права. Самим надо.
– Самим? – не отставала Мишаева-младшая. – Что самим? Куда ты пойдёшь? Что вы вообще собираетесь делать? Вы как хотите, а я считаю, что хотя бы маме надо сказать!
– Март! – Рыжая сняла с клёна-вешалки болтавшийся на ветке клочок бумаги.
– «Девочки, прошу вас, не волнуйтесь, – прочитала Марта. – С нами всё в порядке. Мы в безопасности. Не ищите нас. Надеюсь, через пару дней всё наладится. Полина».
Они помолчали.
– И что, ты думаешь, это она? – с сомнением спросила Лизка.
– Почерк вроде похож. Тут ещё приписка: «Привет, девули! Мы в таком отпадном месте, улёт! Всё дело, оказывается, в моих снах! Не грустите! Вернусь, всё расскажу в подробностях!»
Тинка заглянула Марте через плечо:
– Это точно Сонька писала. Всё кругленькое, аккуратное. И восклицательные знаки везде.
– И «девули».
– Соня знала, что мы подойдём к клёну, – сказала Майка.
– Но и одноглазый про это место знает, – не сдавалась Лизка.
– По крайней мере, они живы. – Марта задумчиво опустилась на скамейку.
– Но что делать? Делать-то мы что будем? А, Мартышон?
– Лиз, да не знаю я. Ничего я не знаю.
Марта услышала хлопанье крыльев и подняла голову. На секунду ей показалось, что на облетевшей берёзе на другом берегу Чертановки сидит большая сова и смотрит на неё любопытными жёлтыми глазами, наклонив голову. Марта моргнула, и видение исчезло.
Глава 10
По ту сторону