У скогср общая память, и, юные, они могут помнить то, что случилось с их прабабками, поэтому образ мой и моих братьев внушал им страх и отвращение.
Но Демерджи убедил Зейнеп, что некоторые из нас могут принимать сторону добра. Путём несложного заклинания (и тут я заподозрил, что водяной знает Птицу-Книгу) он внушил ей, будто знакомы мы давно, с юности.
Следом за этим Демерджи перешёл на ту сторону и исправил название городка, который там стоял на месте спортивного лагеря рядом с Гурзуфом. Теперь и тот и другой носили одно из моих имён – Агарес. Это должно было убедить Зейнеп и всех остальных, что я живу на полуострове давно. Именно тогда я впервые понял, как связаны оба мира: буквы на главном здании лагеря поменялись здесь на моих глазах, так же, как и память людей
Я изучил устав ОпОРы. Это была увесистая брошюра. Каждый день ходил я к Демерджи. Задачей было узнавать все признаки разломов.
Совсем скоро я почувствовал, что голод, поселившийся во мне за время долгого заточения, уходит благодаря лагерю. Теперь он назывался моим именем, и приезжавшие дети поклонялись и приносили мне жертвы, сами того не зная. Боль от их травм и радость их побед насыщали меня.
Я снова стал ходить на площадь и рассказывать истории. Новые люди интересовали меня. Их техника и хищный взгляд на природу потрясали. Человек больше не преклонялся перед стихиями. Он считал себя победившим леса и моря, штормы и ветры. Не было суеверного страха, который раньше вёл людей к их богам, человек стал царём природы, центром мироздания. Казалось, что дерево, камень, вода и огонь служат теперь ему, что созданы они для того, чтобы жилище человека было тёплым и удобным, чтобы вечерами в нём был свет, чтобы машины и поезда перевозили его на другой конец света по малейшему желанию.
Большинство людей не добывали еду, её можно было покупать за деньги в магазинах. Работать они ходили в конторы, и что делали там – неизвестно. Но одно в человеке осталось неизменным: он по-прежнему стремился к роскоши и власти, попирая на своём пути любовь и сострадание.
Так прошёл год. Я редко виделся с бергсрами, редко навещал их пещеру в Чатыр-Даге. Тягостно было рядом с ними, знал я, что ничем не могу помочь, а времени остаётся всё меньше. Приходя, я каждый раз отмечал изменения к худшему: видел, как тускнеет рассудок Ламии, как ослабевающей Селенит всё сложнее и сложнее удерживать её от безрассудств, которые привлекли бы нежелательное внимание.
Я полюбил «Агарес». Это было красивое место. На закате нам с Тимсахом нравилось сидеть возле моря и смотреть на Аю-Даг – так называли гору, в которую превратился Урса. Она была нам напоминанием о том, что и мы до сих пор могли быть пленниками. Но долг Селенит тяготил, висел гильотиной над нашими головами.
В остальном же, когда удавалось не думать об этом, я опять любил жизнь: людей на площади, сияние детей, небо над головой. Снова захотелось создавать. Я много смотрел на новые дома и поверил, что у меня получится построить такие. Или подобные таким. Я вспоминал своих человеческих друзей: Урука, Бильгу, даже Ша.
Я хотел быть для людей богом – сильным и недоступным, величественным и мужественным. Пару раз пытался показать людям свою магию, но они решили, что я простой уличный циркач, жонглирующий огнём. В такие вечера я собирал гораздо больше звонких монет, чем когда рассказывал истории, но это было всё, на что оказалась способна вера нынешнего человека в чудо.
Тогда я решил идти проверенным путём страха. Уничтожая их жилища, я выбирал ветхие, деревянные – те, что легче горят. Я ждал, когда кто-то появится на углу улицы, и эффектно поджигал дом: обращался в пламя, обвивал крышу.
Люди решали, что это обычный пожар. Первый раз в газетах написали про взрыв газа, во второй – про непотушенную сигарету.
Я понял, насколько сильным стало людское забвение. И я не смогу воскресить в одиночку память и веру в нас. Что бы ни видели люди – не верили своим глазам.
Селенит сказала, что, если я не спасу мальчика, стану червём. Без умения создавать и без веры людей я им и был: безымянным стариком, уличным жонглёром, шутом. Дети отдавали мне свои силы в лагере, но дети не знали, кто я. Люди слушали мои истории, и всё же я оставался для них никем. Пустым местом, ничтожеством, тлёй.
Это было главным отличием нового человека от того, к которому я привык. И я совершенно не понимал, что делать.
К концу первого года моей службы в ОпОРе Демерджи ушёл на пенсию.
За всё время моей непыльной работы в Крыму не было открыто ни одного разлома, как и в прошлые десятилетия, – если, конечно, не считать тренировочных, которые делал сам Демерджи для того, чтобы я вынюхал и вычислил их местонахождение.
Мне неинтересно было работать в ОпОРе: скуку вызывали их заботы и проблемы, мысли всё время уходили в сторону мечты создавать. Но положение, которое давала мне организация в этом новом мире, было очень удобным – по крайней мере, до тех пор, пока не верну назад своё величие.
Для того чтобы «вступить в должность», которую занимал Демерджи, нужно было отправиться в Москву – город с зиккуратами – и познакомиться со своим «начальством».
В Москве меня встретил некто Валерий Гасионов, в котором я не без удивления узнал своего брата Гасиона. Меня он тоже узнал, склонил голову в почтении. Вместо вступительных испытаний мы пустились в воспоминания о давних временах.
После смерти Царя Гасион стал единственным ифритом, который согласился служить людям добровольно. Спустя века он занимал в ОпОРе большую должность. Его раздувало от гордости. Государственные дела стали его личными. Гасион рьяно охранял тех, кого называл «первыми лицами». Он так и сказал мне, чванливо развалившись в кресле:
– Они наверху, а я помогаю им там держаться. Мир и порядок – вот мой приоритет, брат. Вот моя власть. Я дёргаю за верёвочки, а верёвочки ведут к резервуарам.
Я спросил его, что такое резервуары, но Гасион не ответил. Тогда я задал другой вопрос:
– Где же твой дух огня?
– Царь приучил меня служить. Я чи-нов-ник, – отстучал он по подлокотнику. – Люблю сосуды.
Гасион открыл разлом и показал мне город, который лежал по ту сторону. Красота его сразила: вода, которую я недолюбливал, тамбыла бесподобна. Город стоял на холмах, был извилист улицами, изморщинен каналами, и пока Гасион хвастался им с хозяйской гордостью, я напитывался новой мечтой: создать место столь же прекрасное, каждый человек в котором верил бы в меня, почитал и боялся. Сам же я буду жить в главном зиккурате.
Целую ночь гуляли мы с ним по улицам Москови. Под утро Гасион показал свою тайную квартиру в одном из холмов. Брат никогда не жил в ней. Квартира была хранилищем его богатств. Веками синелицый ифрит тащил сюда всё, что привлекало внимание, – как сорока в гнездо.
Тут были вазы, колонны и даже настенные панели, украденные из царского дворца, – не знаю, как Гасион сумел сохранить их. Коллекция посуды, одежда разных эпох – в основном мантии, много мантий. Мебель всех оттенков золота, скатанные ковры, картины. Но главное – тут стоял трон Царя. Ступени, львы, два буйвола, служащие спинкой, – сохранилось всё, даже его посох.
Это была настоящая пещера джинна, святая святых синелицего.
Веками ифрит копил своё сокровище. Но какой смысл в том, чтобы обладать богатством, о котором никто не знает?
Каким же жгучим было желание показать его хоть кому-нибудь, если он повёл сюда меня! Встреча с братом ослабила бдительность, и Гасион решил, что может позволить себе хвастовство, о котором долго мечтал.
Я подобострастно восхищался, что делало его всё более довольным и расслабленным. Когда же Гасион отвернулся к окну и предложил полюбоваться видом, я втопил ключ, что висел на ключнице, в свою огненную плеть – тот немного оплавился, оставив на рукоятке кнута чёткий отпечаток. Позже я изготовил его дубликат.
Когда я вновь стану богом, все эти вещи будут стоять в моём зиккурате в доказательство моего величия.
На одной из улиц Москови я почувствовал знакомое присутствие. Я остановился, вспоминая, где и когда испытывал подобное, и вдруг пролетело, ударило в голове: горное плато, уютная деревушка.
– А ты стал слаб, Ваал, – Сагиба стояла за спиной.
Она была права: тутя чувствовал себя много слабее, чем на своей стороне.
– Давно ты здесь? – спросил я, обернувшись и оглядев её.
– Давненько, – она улыбнулась. – Эта сторонаснилась мне всю жизнь. Ещё в детстве я научилась собирать здесь пыль, приносившую удачу там. В твоём городе я перестала видеть свои сны. После того как я сбежала от тебя и обнаружила свою деревню разрушенной, я долго скиталась по земле без любимого места. Как-то раз случайно встретила твоего брата, Волака. Он захотел отблагодарить меня за освобождение от тебя и предложил свои услуги. Ифриты не любят быть в долгу. Я сказала, что хочу попасть сюда. Волак удивился: он не знал, что существует ещё одна сторона. Но твой брат исполняет любые желания, и стоило мне загадать своё, в руке у него появилось вот это.
Сагиба показала свистульку, очень похожу на ту, что была у Демерджи.
– Волак любопытен. Когда я открыла разлом, он решил перейти со мной. С тех пор мы тут. – Она убрала свистульку в карман. – Прячемся от тебя.
