– Что ж ты меня не боишься? – спросил я.
– Да чего мне бояться: слаб ты стал, Агарес. Я вижу. Не место тебе тут. А мне – самое оно. Пыль и здесьприносит мне удачу. А ты возвращайся на ту сторону. И брата своего не ищи.
Шорох платья – и исчезла в калитке.
– С кем ты говорил? – спросил догнавший меня Гасион.
– Да так, ни с кем, – ответил я. Всё увидела Сагиба, всё поняла. Много веков назад я был такой силы, что ей пришлось найти путь в другой мир, чтобы укрыться от меня. А сейчас – кто я? Жалкий старик? Ифрит, в которого никто не верит?
Вернувшись в Крым, я с благодарностью и положенным почтением принял «все атрибуты должности». Это были книги, «контакты центра» и свистулька. Отдавая её, старый водяной сказал:
– Мне подарил её один мудрец. «Ничто так не растлевает душу, как вседозволенность и власть», – говорил он. Береги её. Используй редко. Помни слова мудреца.
Когда взял я в руки эту свистульку, похожую на птицу и на рыбу одновременно, когда почувствовал в ладони её приятную тяжесть, я понял, как вернуть долг бергсрам.
С Демерджи я не обмолвился ни словом про Ламию и Селенит.
И теперь я шёл к ним в пещеру для важного разговора.
Селенит глянула хмуро, безумие и голод прятались в глазах Ламии. Кисло пахло в их пещере – так пахнет отчаяние.
Я не знал, как сказать им, что задумал: боялся слуг Морры, которые, как известно, живут повсюду в тени, боялся агентов Демерджи, которые могли быть в любом струящемся ручейке. Ни пещера, ни площадка перед ней не подходили для разговора. Как горько в тот момент я жалел, что не могу общаться с Селенит так же безмолвно, как со своими слугами.
Наконец я придумал способ. Ястреб охотился, я призвал его. Велел ему вырасти. Мы взобрались на него и взмыли ввысь.
Так я рассказал Селенит свой план. Она с сыном и его семьёй должны уйти на ту сторону и не возвращаться. Власть Морры кончалась там, её приставы не достанут мальчика на той стороне. Она приняла его спокойно, с учётом того, что ей и её семье предстояло навеки покинуть наш мир и шагнуть туда, где ждала неизвестность. Отчаяние бергсры было настолько велико, что она готова была схватиться за соломинку, которую предлагал я.
Решили мы так: я не буду присутствовать при их переходе, чтобы не привлекать внимания. Переход сделают возле Урсы, прямо на берегу, ночью, убедившись, что вокруг никого. Свистульку уговорились оставить в крайней кабинке для переодеваний на пляже.
В ночь перехода я понял, что мне не хватает доверия. Две престарелые бергсры, которым я отдал свистульку, уже давно не были моими девочками. Они вызволили меня из ковчега и теперь считали себя вправе взять любое. Свистулька же вызывала чувство, сходное с привязанностью: она могла открывать разломы, а это означало власть. С ней я чувствовал себя особенным.
Мне позарез было нужно, чтобы бергсры оставили её на этой стороне. Я послал Тимсаха следить за ними. Возможно, именно он привёл на своём хвосте сотрудников ОпОРы. Или они знали про бергср и близнецов с самого начала.
Как бы то ни было, случилось следующее: Селенит с семьёй пришла к Урсе около полуночи. Сергей, хмурясь, нёс на руках спящего мальчика, Карина с Юной стояли рядом. Селенит держала за руку внучку. Хорта и Буэр оглядывались по сторонам, щетинились в темноту.
Бергсра засвистела, и воздух начал переливаться лиловым, багровым, синим. Селенит жестом показала сыну: иди. Но тот сомневался. Осознание необратимости происходящего и страх перед неизвестным нахлынули на всё семейство. Они медлили.
– Скорее же! – прикрикнула Селенит. Её гнал совсем другой страх – страх перед тёмными преследователями, не знавшими пощады.
Карина послушала её первой. Шагнув за лиловую плёнку, она протянула руки к дочери:
– Всё хорошо! Тут всё то же самое! Идите!
Юна перешла вслед за матерью. Сергей ушёл на ту сторонууже уверенно, следовать за женой ему было гораздо легче. Постепенно они переходили все: за Ламией перебежал Буэр. Мальчик так и не проснулся. Но отец его успел крикнуть:
– Он стал другим! Мне не больно его нести!
Когда к разлому приблизились Селенит с внучкой, откуда-то издалека раздался свист. Он заращивал проход: ещё какое-то время она могла видеть семью в фиолетовой дымке, но мгновение – и всё. Селенит с криком пихнула в разлом девочку, но та лишь пробежала несколько шагов вперёд и упала на колени, захныкав.
Разлом затянулся. Свист испугал Хорту – прижав уши, она кинулась прочь по тёмному пляжу. Селенит попыталась дунуть в свистульку, но это не помогло: те, кто закрыл разлом, не дав им с девочкой перейти, приближались. Когда они вышли из тени, Тимсах из своего укрытия увидел молодого мужчину, один глаз которого был скрыт под кожаной повязкой, и птицу с кошачьей головой.
Селенит исчезла так же быстро, как и тогда, из Баальбека. Девочка исчезла вместе с ней. Хорта же, оставшись без хозяйки, плутала по Гурзуфу, пока её наконец не подобрал молодой участковый по фамилии Вырин. Встретив их вместе на выгуле, я посоветовал ему именно эту кличку – Хорта сразу завиляла хвостом. В облике огромной лохматой собаки Хорта была заурядна, и я решил не препятствовать их с Выриным дружбе, всё же пристально приглядывая за ней.
Одноглазого свистуна, присланного из Москвы, звали Тима Соловей. Я сразу смекнул, что он выполнял «приказ из центра». А значит, нельзя было сообщать ему о моей связи с семьёй Селенит. Более того, по ходу нашего разговора я выяснил, что он не имеет никакого представления о том, что на ту сторонуушли бергсра, два марида и сверхсильный близнец. Птица-Книга, сидевшая у него на плече, смотрела на меня мутным взглядом, сужая вертикальные зрачки от южного солнца. Она ничем не выдала нашего знакомства, и я решил последовать её примеру, гадая, узнала она меня или нет.
Я-то, конечно, её узнал. Сложно было поверить, чтобы на земле жило ещё одно такое же диковинное существо. Пока Соловей нехотя заполнял формуляры ОпОРы о том, что произошло на пляже, Птица-Книга болтала о закатах, Луне и приливах, продолжая коситься на меня. Я сидел смиренно, охотно помогая Тиме справляться с бумажками.
– А свистулька Демерджи? – спросил вдруг он.
– Исчезла, – сказал я, покосившись на Птицу-Книгу. Только тут я внезапно понял, что именно за ней она прилетела в Крым. – Не ведаю где.
– Ну что ж, – ответил за Соловья его «питомец». – Обезвредим. – Птица-Книга протянула скатанный в трубочку листок. – Говори это заклинание сорок дней на месте бывшего разлома, и свистулька станет бесполезной игрушкой. Разломы открывать она больше не сможет, если только не попадёт в руки двустороннику.
Я был поражён, что за утерю такого важного артефакта они не наказали меня. Соловей даже не внёс этого в формуляры.
Через пару дней я провожал их на вокзале в Симферополе. Соловей выглядел скучным человеком, и только единственный глаз выдавал в нём пирата: мгновение – и глуповатая простота сменялась холодной безжалостностью. Птица-Книга, превратившись в обычную сову, послушно сидела в клетке, и я про себя удивлялся той власти, какую имел над ней этот простак. Парочка уже зашла в вагон и стояла в тамбуре – Тима вчитывался в билет, стараясь разобрать номер купе, когда Птица-Книга обернулась ко мне, и на миг её круглая голова стала кошачьей.
– Было интересно посмотреть на тебя, Ваал, – сказала она, – мы ещё свидимся.
Глава 11
По эту сторону
После Битцы Марта побежала домой. Стоит ли рассказать бабушке про то, что незнакомец унёс Соню с мамой? Про Сонины сны? Про синелицего?
Полина в записке просила никому ничего не говорить. Но вдруг её и правда заставили?
Соня уверена, что Цабран в беде. Но может, ей показалось? Это же был сон, в конце концов. Может, Ахвал приехал в Московь и ищет район, где живёт Марта, чтобы они снова смогли открыть разлом и встретиться?
А Цабран такой вялый ну просто потому, что грустит по ней и по родителям. А вдруг Ахвал нашёл-таки книгу и их избавление уже близко?
Почему в записке Соня сказала, что это всё из-за её снов? Вдруг эти в чёрных пиджаках тоже ищут Цабрана?
Вопросов было слишком много.
– Баб Мен! – Она вбежала на кухню, ещё не уверенная, что именно расскажет бабушке, а о чём умолчит, но сразу же отшатнулась, стукнувшись о буфет. Затренькали стёкла.
По всей кухне были разложены камни, внутри каждого крутилось что-то дымчатое. Свет синий, смурной, а вместо бабушки на длинном змеином хвосте стояла бергсра и низким колокольным голосом произносила непонятные, страшные слова над кастрюлей.
Мартино замешательство длилось всего несколько секунд. Она вспомнила, как говорил Ахвал: «У тебя смарагдовы очи». Хлопнула форточка, заметались шторы. Бергсра в испуге обернулась.
– Что ты сделала с баб Меной, гадина?! – закричала Марта и бросилась на чудище, стараясь поймать её взгляд.
Бергсра тоже бросилась на неё. Зазвенел упавший на пол половник, разбилась тарелка. Марта пыталась напустить на неё ветер, смерч, пыталась смотреть в глаза, но бергсра, продолжая кричать, крепко схватила её и давила, давила. Марта почувствовала, как немеют, каменеют руки и ноги. И вдруг различила слова:
– Всё хорошо, спокойно, спокойно, деточка моя, милая, малышка, не бойся, это я. Прости, что напугала тебя.
Она посмотрела вверх и увидела круглое бабушкино лицо, поняла, что прижимается к её фартуку. Хвоста уже не было: из-под привычного халата торчали бабушкины ноги в клетчатых тапочках.
