Елена Рыкова – Дважды кажется окажется (страница 32)
Марта задумалась. Со дня её возвращения из лагеря что-то надломилось в её отношениях с бабушкой, и представить, что она рассказывает ей о крылатом мужике, было трудно.
– Если только как-то подпричесав историю. – Тинка устало плюхнулась на деревянную скамейку. Зря – в тоннеле уже гудел поезд.
– Может, сообщить надо куда? – неуверенно спросила Лиза.
– Ты что, сдурела? Эти пиджаки, они ж явно из органов были. И потом, что мы сообщим?
– Ну, о похищении.
– Подожди, – сказала Майка. – Может, они найдутся ещё. Может, он их домой понёс. Давайте все вопросы до завтра оставим.
Перед ними остановился сине-серый вагон со стрелками на дверях, похожими на заглавную букву «Х», страдающую рахитом. Марта вошла внутрь и уселась на мягкое коричневое сиденье, почувствовав, как оно выпускает под ней воздух.
– Май, может, ты своей маме хотя бы расскажешь? Вдруг она этого Соловья знает?
– Да откуда? – Рыжая перекрикивала звук поезда.
Мишаевы смотрели одобрительно. Логика Марты им была понятна: Майкина мама Вера – скогсра, дух леса, красивая женщина с дуплом на спине и изящным коровьим хвостом. Одноглазый с крыльями и клювом вполне мог оказаться из той же сказочной категории.
– Вы думаете, мы всех… фриков знаем? – догадалась Майка. – Да мы живём коммуной скогср и с людьми-то толком не общаемся!
Мишаевы не моргали.
– Я исключение! – Рыжая нависла над ними, уцепившись за верхний поручень, – она старалась лишний раз не садиться: её лисий хвост недавно прорезался и болел.
– Ну он же птица! А птицы живут в лесах, – сказала Тинка.
– А также в полях, городах, садах и парках.
– Ладно, – сдалась Майя. – Я спрошу. Только её сейчас дома нет: как осень началась, она ушла в лес.
– Подождите. – Полина непонимающе уставилась на них. – Вы хотите сказать, что весь сыр-бор – из-за каких-то снов?
– Не из-за каких-то, а э-ге-гей каких важных. – Пятнадцать минут знакомства, и Столас не выдержал, встряхнулся, выдал свою кошачью морду. – Телевизоры – единственные, кто переходит
– Ты мне ничего не говорила, – Полина обратилась к дочери.
– Ну как не говорила, мам? – Был уже почти час ночи, глаза слипались, Соня высохла, согрелась и уже почти ничего не соображала. – В больнице я тебе рассказывала, помнишь? И в поезде.
– А, – Полина смутилась. – Я думала, что это…
– Просто сны, – закончил за неё Соловей. Он всё это время стоял в углу, скрестив руки. – И вас сложно в этом винить. Ребёнок такое пережил, конечно, ему будет сниться что-то, что-то беспокоить…
– Ну хорошо. – Полина осторожно переложила голову засыпающей Сони себе на колени. Покрутила затёкшую руку. – Ну положим, она осталась одна. Вы говорите, там какие-то резервуары с этой… тёмной материей. Как Соня в одиночку им такое количество натаскает? Что они с ней сделали бы, если б поймали? Если поймают?
Столас, за неимением полок, ходил туда-сюда по полу. Он развёл крылья, как бы пожимая несуществующими плечами, и Полина улыбнулась.
– Мы не знаем. В том-то и дело. Но сочувствия ни к ней, ни к вам они бы не испытывали.
– И вы, значит, спасли нас только поэтому? Из сочувствия?
Столас откашлялся. Получилось нечто среднее между мяуканьем и карканьем.
– Понимаете, Полина, – начал он тоном институтского профессора, – так бывает всегда: телевизоры перестают видеть сны перед большими потрясениями. Примета такая: это как ласточки летают низко перед дождём.
Соловей изогнул бровь над выколотым глазом, но промолчал.
– Летом в Крыму подруга вашей дочери с братом часто открывали разломы, не трудясь закрывать их обратно. Тогда как во всём мире это регламентированная процедура, выполняемая только спецслужбами в определённых случаях и обязательно – с соблюдением режима и норм. Марта и Цабран не виноваты. Марта жила
Он замолчал. Зевнул арбузной пастью, изогнул шею, чтобы вылизать перья на груди.
– Пожалуйста, дальше, – попросила Полина.
– Как я уже сказал, так бывает всегда: если часто открывать разломы, сначала это ведёт к разрушительным последствиям, в нашем случае – к землетрясению в Крыму. Специальные службы их заращивают и последствия устраняют. Потом телевизоры перестают видеть сны. А потом случается нечто большее – война, эпидемия, переворот…
– Что значит всегда? Ведь телевизоры – это что-то недавнее…
– Недавнее – это их прозвище. Те, кого мы сейчас называем телевизорами, существовали с начала времён.
– То есть ты хочешь сказать, что революция, Первая мировая, фашисты… – Полина побледнела.
Столас кивнул и подхватил:
– …вспышка холеры в Одессе в августе семидесятого… Недаром многие народы считают близнецов посланцами преисподней и дурным знамением.
– Но ведь Соня продолжает видеть сны! Может, в этот раз обойдётся?
– Соня не родилась телевизором, она им стала. Пока действовала магия скогсры,
– Откуда ты всё это знаешь? – снова не выдержал Соловей.
– Я много читаю, – скромно потупился Столас.
– Ну какой же враль, вы посмотрите!
Ворокот тихо мяукнул:
– Ой, не начинай! Скажи, ты не знал про все эти последствия, не был, например, в Сараево в четырнадцатом году…
– Знал я про «все эти последствия», – сквозь зубы передразнил Тима. – Что ж ты меня за курицу-то держишь? Меня тема снов очень даже интересует!
– Тимочка, ну ты приглядись. – Столас на всякий случай отскакал подальше. – Что ты видишь? Сову? Или, скажем, кота? А что ты знаешь о телевизорах?
– Ах ты гад, – наступал Тима, – ты сам телевизор! И ты молчал всё это время! Морочил мне голову!
– Должны же у нас быть секреты друг от друга… Ну а про катаклизмы – это же элементарно, Ватсон…
Пролетевший мимо ботинок заставил его прижать уши:
– Сложил два и два просто. Снов нет – жди беды, вот и всё, вот и всё.
– Прекратите! – приказала Полина. – Соню разбудите!
Оба пристыженно притихли. Столас вспорхнул с окна, взял зубами Тимин ботинок, поднёс ему, положил на безопасном расстоянии, подпихнул лапкой.
– Столас, но ведь ОпОРа должна сейчас пытаться предотвратить… ну, то, что грядёт? Это же их работа, верно? – в наступившей тишине спросила Полина.
– Я не знаю, – ворокот снова развёл крылья, – чего они хотят: предотвратить или, наоборот, устроить. В том-то всё и дело.
Ожоги зарубцевались. Зейнеп привыкла к режиму: смазывала, кормила, меняла воду. Она старалась меньше смотреть на старого сьору, лицо и грудь которого были в чёрных рытвинах. Глаза и нос еле угадывались под рубцами, рот был перекошен ожогом. Волосы с одной стороны головы сгорели полностью, рубцы на их месте были такие плотные, что Зейнеп было ясно: шевелюры здесь больше не будет. Демерджи был изуродован навсегда, и с этим ничего не поделать.
Отдыхать она ходила в лес. Слушала деревья. Ей нравилось, что они снова начали говорить и болтали о всяких пустяках: что земля слишком сухая, что они мечтают о зиме, которая начинается с солёного ветра, что ближе к горам объявилось наглое семейство молодых лис, а людей стало меньше, и это хорошо. Скоро можно будет сбросить листья и отдохнуть.
Иногда Зейнеп врастала в какую-нибудь сосну и спала, но недолго: нужно было возвращаться к своему подопечному.
У неё было две версии, кто это сделал. Первая – Балам. Демерджи пострадал во время схватки с Урсой, в тот самый день, когда случилось землетрясение.
– Да, скорее всего, что так, – бормотала старуха.
Вторая версия – Ахвал.
Из ожогов сьоры сочилась жестокость. Когда Зейнеп прикасалась к ним, смазывая, её будто било током – даже через медвежий жир. Если это сделал Ахвал, как могла она упустить такое? Как удалось ему таить в себе эту злобу от неё?
– Но ты ведь никогда не верила ему до конца и всегда опасалась, – шептала она сама себе и горестно кивала.
Зайдя в калитку, старуха сразу увидела бледную руку, вцепившуюся в край бочки. Она бросилась к Демерджи. Тот смотрел на неё уцелевшим глазом, второй был подёрнут белой пеленой.
– Ты ли, Зейнеп? – спросил он слабо, из-под воды.