Елена Рыкова – Дважды кажется окажется (страница 27)

– Будто ты что-то понимаешь. – Соловей был по пояс внутри очередного шкафа. Оттуда летели журналы. – Ты всего лишь говорящая сова с мордой кота.

– Кстати, не отыскался ли у водяного мой подарок тебе на дэрэ? Ахвал не возвращал, случайно? Впрочем, откуда ж. Он у близнецов, верно? – Аккуратно, лапкой, Столас открыл дверцу ближайшего к кухне шкафчика, стараясь, чтобы она не скрипнула. Из перьев у него торчал красный провод, перемотанный изолентой в нескольких местах.

– Не знаю, – соврал Тима.

Зыркнув на Соловья и убедившись, что тот не смотрит, Столас клювом достал телефон из-под крыла, засунул внутрь, на полку, и прикрыл дверцу.

– В этом посмотри, – сразу же ткнул лапкой. – А вдруг.

– Смотрел уже. Я с него начал.

Дверь шкафчика поехала вправо, и оттуда упал телефон, корпус которого раскололся по шву на две части.

– У меня есть изолента. Я щаз, – Столас уже летел к своему улью.

Соловей сел на пол. Подумал и воткнул провод в розетку. В трубке загудело.

– Не надо, и так работает! – Тима уже крутил диск, придерживая второй рукой расколотый корпус. – Леночка, здравствуй! Валерия Гавриловича можно? Это Тима Соловей. Да-да, жду. Валерий Гориллыч? Добрый день! Соловей. Я нашёл последнего работающего телевизора. Нет-нет, вполне уверен… как? Подслушал разговор, она как раз рассказывала про сон. К тому же я заметил на ней остатки тээм. Да-да, это она. Женщина. Вернее, девочка. Записывайте: София Га…

Птичья лапа неуклюже наступила на бежевую клавишу сброса. Запиликали короткие гудки.

– Алло! Валерий Гориллыч! Алло! – Соловей подул в трубку.

– Ты что, совсем идиот?! – зашипел на него Столас.

– Так, а теперь объясни мне, что это было, – холодно сказал Соловей. – И я, так уж и быть, забуду, что ты спёр мой телефон.

– Какой ты безмозглый, диву даюсь, – Столас запрыгнул Тиме на колени. – Вообще два и два сложить не можешь? Если она – последний телевизор, что они с ней сделают, если заграбастают?

– Я тебя не понимаю.

– Они же её на куски порежут в попытках выяснить, почему другие сны не видят, а она видит и как через неё добыть тээм, чтобы наполнить свои резервуары.

– И, хочешь сказать, ты пожалел девочку?

– При чём тут это? Прежде чем сдавать её этому идиоту, стоило поразмыслить, что с ней вообще делать. Про тээм она не подозревает, с той стороны её не таскает, законы не нарушает…

– Тебе её жалко. Тебе, мудрому и равнодушному Столасу, жалко девочку, которую ты даже не знаешь.

– …к тому же это необычная девочка. Она была берёзкой. Потом стала видеть сны. А все остальные перестали. Прошло каких-то несколько недель – и Гасиончик кричит про политический переворот. Если бы ты не был такой тупой канарейкой, ты бы пригласил её в гости и хорошенько расспросил, чтобы узнать, что происходит…

– Ты пожалел её, признай, котяра.

– …а не подавал Горилле на серебряном блюдечке. С чего вдруг в тебе проснулась потребность выслужиться перед высоким начальством?

– Пожалел.

– Ну хорошо-хорошо! Она ещё ребёнок, понял? А для них она даже не живое существо – так, биологический материал.

– Ха! Я знал! Знал! На старости лет ты дрогнул! Гранитный камушек в груди размяк. Совоподобная тряпка! Кот Леопольд! «Ребя-а-а-та, давайте жить дружно». И чё? Какой план?

Столас уставился на Соловья, шевеля усами.

– Бесишь. Ручку кусну, можно?

Тима нехотя протянул ворокоту ладонь. Тот начал осторожно её покусывать, урча и прикрыв глаза. Столасу так лучше всего думалось.

– Фамилию ты договорить не успел, но они всё равно её найдут. Свяжись с её мамой.

– А может, – задумчиво сказал Соловей, – телевизоры завтра снова начнут видеть сны, всё вернётся на круги своя и про неё забудут. Эй, не увлекайся! – он дёрнулся, рассматривая два глубоких следа от клыков на пальце.

– На это я бы не надеялся. – Столас потёрся о Тимину ладонь плоским лбом и снова вцепился в неё зубами.

Глава 8

По ту сторону

Сезон заканчивался. По утрам после ночного ливня было прохладно, над пляжем стоял купол воздуха. Туристов становилось всё меньше. Детская площадка пустовала. Ламия приняла скромный облик: тёмные очки, соломенная шляпа. Присела на край песочницы.

– Что ты строишь?

– Замок! – ответила девочка. – Это башни, – она показала на три куличика. – А это – главное здание с залом для бала. А я ров рою.

Она копала совком канавку вокруг своего сооружения.

– Здорово! – восхитилась Ламия. – Принести тебе ракушек с пляжа для украшения?

– Да! – обрадовалась девочка. – Я и сама хотела, но мне родители сказали никуда не уходить.

– А они где?

– Мама пошла сумку на пляж собирать. Сказала, наверное, распогодится. А папа – в магазин, мне за мороженым.

– Сегодня ночью сильно лило. – Ламия протянула тонкую руку к формочкам, взяла одну, ромашку. – Ты не испугалась?

– Я только грозы боюсь. – Девочка копала ров и не поднимала головы. Из-под оранжевой панамки торчали две жиденькие косички, перевязанные красными резинками. – А если просто дождь – нормально. А мама мне сказала не говорить ни с кем незнакомым.

– Тогда давай познакомимся. – Ламия перебирала формочки. У неё в руках уже было четыре штуки: ромашка, божья коровка, грузовик и морская звезда. – Меня зовут Мия. А тебя?

– Катя! – Девочка требовательно глянула на неё. – Ну как, ты пойдёшь мне за ракушками?

Первые дни Волак просто ходил рядом и говорил без умолку:

– Мы с Сагибой сбежали от него на эту сторону. Попадись мы ему, он бы и нас такой же макарониной сделал. Прости-прости, обидеть не хотел. Давным-давно это было. На этом месте только небо, вода и холмы. Чистая природа. Сокровище, а не место. Ну и Сагиба – ты же знаешь Сагибу? Она обалденная, гений! Это сейчас она устала, только на свой детский садик фигарит. А тогда – э-ге-гей! Потихоньку-полегоньку, то-сё. И вышел этот крутецкий город. Лифт внутри Боровицкого холма видал? О, брат, это что-то. А раньше знаешь как его называли? Ведьмина горка. Ну… это мы с Сагибой там накуролесили один раз. Вот и пошли сплетни. А про Георгия Победоносца слышал? – Волак тыкнул себя во впалую грудь. – Это мы с Гором[34] в шутку помахались, а люди легенду сочинили. Ну, с драконом моим. Он спит щаз. Пойдём, я тебе покажу! Ах да, забыл, ты по своей воле никуда идти не можешь…

Однако вскоре Цабран действительно увидел Гора. Он лежал на набережной, вздымая свои красные бока, в переулке, который почему-то назывался Курсовым. Ахвал, измождённый бесплодными поисками, решился спросить у жителей города про дракона, и первый же рассказал ему, где тот спит. Когда они подходили к набережной, Волак в возбуждении катался вокруг на скейте:

– Я же могу исполнять желания и находить сокровища, вот мы когда с Сагибой сюда сбежали, я сразу же загадал: чтобы старикан-брат ни меня, ни моего дракончика не нашёл. Не может он нас узнать, даже если будет смотреть в упор. Гор мой спит, уже восемьдесят шестой год пошёл, ну, у него случается такое.

Прохожие сновали мимо дракона, не обращая на него внимания. Для них он был привычной частью пейзажа. Выше по улице стояли обыкновенные здания, слева, как продолжение водного канала, – огромный бассейн[35]. Он был полон людей и маридов: после недели дождей пришло бабье лето.

Ахвал остановился, рассматривая дракона. Обошёл его с одной стороны, с другой. Цабран из своей каморки увидел, что одна из голов Гора улыбается во сне.

– Странно, – наконец пожал плечами старик, – обычный дом[36]. Ну химеры, ну барельефы.

Он подошёл и дёрнул Гора за чешую на лапе: Цабран понял, что старик попытался открыть несуществующую дверь.

– Клянусь огнём, была б у меня моя сила… – Он опустил голову. За недели, проведённые на этой стороне, Ахвал совсем потух. Казалось, что он больше не может раздуть даже маленького костерка. И сам вот-вот раскрошится на угли.

Волак хохотал.

Когда старик отключался, Цабран продолжал читать.

Сначала хлынула вода. Она обожгла холодом. Потом ослепил свет. Оглушили голоса и звуки. Я задохнулся от свежего воздуха и понял, что спасён.

Радости или благодарности не было. Всё, что осталось у меня, – гнев. Я вылетел на свободу и жёг. Огонь рвался, меня выворачивало огнём. И чем больше я жёг, тем сильнее становился.

Когда я иссяк, вокруг всё было черно. Только небо, ночное, серебряное, висело как бездонное ведро. Я насытился. И только тогда глянул на своих спасителей: то были две бергсры, обратившиеся в камень, чтобы защититься. Когда воздух вокруг них остыл, когда перестали летать искры, они ожили.

Если бы нутром своим я не знал, кто они, клянусь огнём, я никогда бы не распознал в этих женщинах-змеях Ламию и Селенит. Лица их за эти годы изменились почти полностью.

Мы стояли молча друг против друга. Я протянул к ним руки. Глотка пересохла, ковчег отнял у меня голос. Но теперь он возвращался, он шёл ко мне из глубин, хриплый, властный, похожий на треск костра.

Много сотен лет я провёл в тюрьме, и это были невнятные, мутные годы. А теперь стоял возле них, молчал, и эти мгновения были ярче, объёмнее и больше всего моего заточения.

– Девочки!

Они кинулись ко мне в объятья. Холодные, как лунный камень.

Мир изменился. Люди передвигались в железных механизмах, которые называли автомобилями. Дома строили из новых материалов, смешивая их невиданным способом. В окна вставляли прозрачный песок, который называли стеклом. Дома теперь состояли из многих этажей. Иногда их было больше десяти. Страной, в которой оказался я, правили последователи человека, чья мумия лежала в зиккурате на главной площади главного города – Москвы.